– Она и в дневнике его писала. Снова и снова, – мои мысли кружились вокруг подробностей. – А в другой часовне я нашла разбросанные облатки. Сцену прерванного причастия. Но ты ведь прибралась там? После этого.
Саламандра поморщилась, но кивнула вдумчиво и медленно.
– Она ведь тоже это находила?
Саламандра ничего не произнесла, но встретила мой взгляд с твердостью, которая была ответом на мой вопрос.
– Как и Рош… – нахмурилась я.
– Они пытались доказать присутствие Бога, – Лаон откупорил фляжку. – Оба были влюблены в Оксфордское движение. Вернее, я знаю, что влюблен был Рош, и предполагаю, что Элизабет тоже.
– Как? Это не имеет смысла…
– Облатки, – Лаон сделал большой глоток из фляжки, после чего разразился резким смехом, – они их не солили.
– Но почему?
– Она верила. Уповала на Истинное присутствие тела Спасителя. Не просто хлеб, но тело Христово. Она верила, что была под взором Божьим.
Я всегда полагала, что Рош каким-то образом уговорил мистера Бенджамина обратиться, но внезапно все встало на свои места.
– Это она. Когда принимала причастие без соли. Это было проявление веры. Она вдохновила мистера Бенджамина. В его сознании она обращала взор Бога к аду.
– Но это все равно была несоленая пища. А как ты сама сказала, Кэти, – произнес Лаон, – это и есть ад. Он вне поля зрения Бога. За пределами Его света. Так далеко от Бога и света небесного, как только возможно.
– Но Иисус спустился в ад и проповедовал заключенным там душам, проклятым и забытым…
– Только не в
Я попыталась представить себе, каково было Элизабет Рош, когда она поняла, что попала в настоящий ад. Подумала о триптихе в часовне и о том, какой насмешкой стало для нее Сошествие во ад. Ведь, несмотря на все муки, ад проклятых знал Свет Господень. Благословенные стопы помазанного Спасителя три дня ступали по тем берегам, и он спасал оттуда души человеческие.
– Вот почему она пытается покончить с собой. Спасается бегством.
Мы ненадолго остановились. Саламандра молчала, не подтверждая и не опровергая наш рассказ.
– Я хотел бы с ней поговорить, – сказал Лаон. – Когда проснется.
Саламандра ощетинилась – пламя лезвиями пробежало по ее спине, – но позволила.
После первого пробуждения Элизабет Клей не проявила ясности ума. В ее горле заклокотал низкий стон, она завсхлипывала и запричитала. А когда Саламандра принесла ей еды, набросилась с такой жадностью, что принялась вылизывать тарелки.
Мы с Лаоном беспомощно наблюдали, как Саламандра ее успокаивает.
– Элизабет Клей, – произнес Лаон.
При звуках своего имени лицо женщины переменилось. Глаза, казалось, прояснились, и она сказала:
– Это я.
– Мы знаем вашу историю.
– Она не сложная, – фыркнула она. – Насколько тяжело ее рассказать? Сколько слов понадобится? Один дурак, одна дурочка. Слишком самовлюбленные, чтобы понимать.
– Нас ввели в заблуждение.
– Вы так долго ничего не понимали. Но теперь знаете. Когда-то давно Клей вышла замуж за человека, чтобы он мог соблазнить их сломать мой прекрасный, прекрасный ум. Они любят все сломанное. Так что дело сделано, сделано, сделано. В своем безумии я разорвала его на части. Это меня пожирает. Грызет и грызет. Съедает. Опустошает. Никак не насытится. Теперь я могу умереть.
Вокруг в языках пламени расхаживала Саламандра:
– Самоубийство – самый страшный из грехов.
– Это мой грех. Я совершала и худшие.
– Ты заставила меня пообещать. Я дала все известные мне клятвы. Поклялась светоносным, ночной матерью, камнями этого места… Я не могу потерять тебя, Элизабет Клей.
– Мне нужно, чтобы это закончилось. Пожалуйста, – она бросила на меня умоляющий взгляд. – Дайте мне умереть.
Коротко ударил колокол, возвещая о прибытии в Гефсиманию гостя.
Я резко выпрямилась.
– Бледная Королева, – сказал Лаон, – она…
Я кивнула:
– Нам нужно идти.
– Пожалуйста, – прошептала Элизабет Клей. Она моргнула, и вся ее ясность, казалось, исчезла. – Этому не будет конца. Разве вы не предпочли бы дом грешника аду изгнанника?
Я взглянула на ее жалкую фигуру и ожесточилась сердцем. На моих руках уже было больше крови, чем мне бы хотелось помнить. Я подумала об Ариэль и ее алой крови.
Саламандра заключила Элизабет Клей в огненные объятия и напевала ей колыбельную, а мы поднимались по ступенькам.
