— Дэвид, — всхлипываю я, решив, что он должен быть здесь с латиноамериканцем. Я не впервые нахожусь в этой комнате, испытывая унижение, но раньше я знала, кем наказана. И даже в худших случаях мне не грозила смерть. Два этих маньяка могут убить нас в любую минуту.
— Молчи, — жёстко произносит мой муж. Он говорит уверенно, спокойно. Его голос не выдаёт страха, растущего во мне.
— Слушайся мужа, сука, — гогочет латиноамериканец.
Что-то твёрдое и металлическое упирается мне в спину, парализуя меня. Я сразу понимаю, что это пистолет. Реальность ситуации обрушивается на меня в этот момент. Лёгкие сжимаются, сердце замирает и тут же начинает бешено биться. На меня накатывает сильное желание заплакать. Не впервые мне приходиться молить о пощаде в этой комнате. Меня охватывает чувство унижения, когда первая слеза скатывается по щеке.
— П-пожалуйста, не трогайте меня, — шепчу я.
— Дрянь! Я что сказал?
Всё происходит так быстро, что я не успеваю защититься от надвигающего удара. Мужик, державший меня, резко толкает меня в спину, заставляя запрокинуть голову. Я успеваю увидеть связанного в кресле Дэвида и мужчину, держащего пистолет у его виска.
Сначала я слышу звук. Жёсткий удар металла в висок заставляет меня пошатнуться. Когда щека касается ковра, мир погружается во тьму.
Бзз. Бзз.
Непрекращающаяся вибрация будит меня ото сна о танцующих иглах для шитья. В замешательстве, я бросаю взгляд на светящийся телефон. Он вибрирует на прикроватной тумбе. Нахмурившись, я смотрю на будильник. Кто стал бы мне звонить посреди ночи? С Дэвидом я разговаривала перед сном, однако именно его имя высвечивается на экране.
— Привет. — В моём хриплом ото сна голосе звучат нотки тревожности. Дэвид никогда не звонил мне так поздно. Что-то случилось.
— Каролина, — он выдыхает моё имя, так словно от этого зависит жизнь.
Я скидываю одеяло с ног и выбираюсь из кровати.
— В чём дело?
— Моя семья… — Голос Дэвида ломается на втором слове от избытка эмоций. Горе ни с чем не перепутаешь.
— Поговори со мной, — умоляю я, переодеваясь из крошечных пижамных шортиков в спортивные штаны. — Расскажи, что случилось.
— Включи новости, — бормочет он.
Я хватаю сумку, выбегая из комнаты, готовая броситься к своему парню, как только выясню, что произошло. По-прежнему стоя с прижатым к уху телефоном, я включаю круглосуточный новостной канал.
— О… нет. Нет. Этого не может быть.
На экране что-то полыхает. Не понятно, что именно горит, но срочная новость внизу экрана всё объясняет.
— Скажи, что все живы, — молю я.
Низкий стон на другом конце — достаточно красноречивый ответ. Я ударяю пальцем по пульту и выключаю телевизор.
— Я выхожу из квартиры. Буду у тебя через двадцать минут. Хочешь, буду говорить с тобой, пока еду? — Я выскальзываю в коридор, тихо закрывая за собой дверь, чтобы не разбудить Дору.
— Нет, опасно ехать за рулём, разговаривая по телефону. Добирайся осторожно. И… — голос Дэвида дрожит.
— Да? — Я резко вдавливаю кнопку вызова лифта.
— Я… Спасибо. — Дрожь в его голосе убивает меня.
— Конечно, Дэвид, — шепчу я и захожу в лифт.
Словно в тумане, я иду от дома к месту, где припарковала свой старый побитый «Сатурн». Ещё мгновение и я застёгиваю ремень безопасности, вставляю ключ зажигания, завожу мотор и вывожу машину на дорогу.
С ужасного знакомства с родителями Дэвида прошло две недели. Он продолжил посещать еженедельные воскресные ужины, сказав мне, что им понадобится время принять тот факт, что у нас всё серьёзно. Приятно осознавать, что Дэвид считает наши отношения серьёзными, но я ещё страдаю… страдала от того, что семья меня не приняла. Дэвид всё обещал, что нужно подождать… и обещание так неожиданно стало ненужным. И хотя наши отношения начались сложно, я по-прежнему лелеяла надежду, что мы с его родителями научимся доверять друг другу.
Всё это теперь бессмысленно. Вильям, Джорджия и Чэндлер покинули нас, и у меня никогда не будет шанса стать частью их семьи. Воскресные ужины в прошлом. Сердце болезненно сжимается, когда я думаю об утрате Дэвида. Я не впервой сталкиваюсь со смертью в семье, и я помню, каково ощущать зияющую дыру в месте, где сердце должно качать жизнь.
Мне было десять лет, когда умер отец. Спился. И хотя он не был лучшим примером или хотя бы обожающим отцом, но я оплакивала потерю его присутствия в своей жизни и образ отца, каким он мог бы стать. Его преждевременная смерть лишила его возможности измениться. После его кончины, мама могла либо сплотить семью, либо закрыться в себе. Она выбрала второе, став агрессивной и жёсткой. Горе-муж оставил её с беременной восемнадцатилетней дочерью и одинокой десятилеткой. Она не желала становиться бабушкой и уж точно не хотела нести ношу заботы о нас.
