Благоухание приправ смешивалось с запахами, исходившими от других товаров над каждым отдельным прилавком. Обоняние услаждали самые разные ароматы – свежего наана[11], жарящегося барашка, цветов, жированной кожи, духов. Порой душистые ароматы заглушались менее приятными запахами, так как высокие стены мешали выветриваться смраду пота, горящего навоза, пороха, мочи и заточенных в клетки животных.
Мама из вежливости останавливалась у прилавков, рассматривала товары, но купила только пару сандалий для Низама.
– Ты будто не в себе, Джаханара, – сказала она, когда мы вышли с базара. – Чем ходить в смятении, лучше бы сказала, что тебя гнетет.
Меня смущало, что мама так легко читает мои мысли.
– Конечно, мама, – неуверенно проговорила я. – Просто... в последние дни мы только и делаем, что учимся.
– И что ты предлагаешь?
– Моя подруга Ладли...
– Та девочка, что помогает на кухне?
– Да... Ладли собирается на речку, и она приглашала меня пойти с ней.
– Сегодня?
Я кивнула, и мама задумалась. На ее ступни оседала пыль. После недолгой паузы мама сказала:
– Только если возьмешь с собой братьев. Вам нужно быть вместе.
– Но Аурангзеб жесток к Ладли.
– Вам незачем купаться вместе с твоими братьями, – сказала мама. – В конце концов, негоже мальчикам и девочкам купаться вместе. – В ее голосе слышался нескрываемый сарказм. Я была привычна к подобным замечаниям, ибо мама презирала условности нашего общества. Если мужчины жили в свое удовольствие, то женщинам была отведена роль их теней. Они были вынуждены прятаться от света, повторяя только движения своих мужей.
А мама ненавидела тень!
Императрица была одной из немногих женщин в Хиндустане, которые могли делать почти все, что пожелают. Конечно, она не носила мужское платье, зато говорила как мужчина, не боясь высказывать свои мысли. Отец ей потакал, и потому обычно она вела себя сообразно собственным понятиям о том, что хорошо и что плохо. Я старалась быть такой же смелой как мама, но больше, чем она, беспокоилась о том, как бы не обидеть старших.
– Мы, женщины, должны быть осмотрительны. – Мама остановилась у прилавка с лимонами и потрогала несколько плодов. – Иметь дело с мужчинами – все равно что жонглировать раскаленными углями. Если умело с ними обращаться, они абсолютно безопасны, но если не будешь проявлять осторожность, то, клянусь Аллахом, они тебя обожгут.
– А ты что, жонглировала раскаленными углями?
– Нет, но с мужчинами общаюсь каждый день. И точно знаю, что угли гораздо безобиднее.
Смеясь, мы повернули назад в гарем. Низам, как всегда, шел за мамой. Волосы у него были черные, жесткие и кудрявые, лицо и нос приплюснутые. Как ни странно, правый глаз у него был больше левого. Несмотря на свою молодость, Низам уже был гораздо выше, чем многие солдаты отца.
Когда бы я ни взглянула на Низама, он неизменно отводил глаза. Однако я часто чувствовала его взгляд на своей спине. Он был мне как старший брат, оберегал меня от опасностей, которые я, в силу своего юного возраста, не была способна распознать. Хотя Низам был мамин раб, она зачастую относилась к нему так, будто он был мой брат. Ее возмущало, что он был изувечен, и она открыто выступала против кастрации. Однако это была давняя традиция, и вельможи не терпели неоскопленных слуг в своих гаремах. Ее просьбы об отмене этой практики не были услышаны.
Мама не ходила одной и той же дорогой, и в гарем мы пошли через императорские мастерские. Место, где они находились, называлось Каркханас. На огромном дворе размещались сотни мастерских, в которых трудились тысячи ремесленников. Вся территория Каркханаса напоминала размещенную на малом пространстве деревушку с узкими улочками и жилищами из песчаника. Ремесленники производили все – от духов до одежды и оружия, но самыми престижными считались мастерские, в которых работали книжных дел мастера. Среди этих людей были переводчики, художники, каллиграфы, писцы и ювелиры. Ежегодно они создавали тысячи книг, некоторые из которых даже были написаны на греческом языке и латыни.
Мама непринужденно лавировала между мастерами, верблюдами и оголенными по пояс индийскими священниками. Когда наконец мы покинули Каркханас, улочка расширилась, и мы пошли рука об руку.
– Теперь мы редко с тобой так гуляем, – неожиданно произнесла мама. – Мне не хватает наших прогулок.
– Мне тоже.
– Скоро отец найдет тебе мужа, и тогда, полагаю, эти прогулки и вовсе прекратятся.
В ее голосе прозвучали грустные нотки, и я сказала, нахмурившись:
– Но как же я найду любовь, как ты, если отец выдаст меня замуж за незнакомого человека?
Мама поправила алмазную брошь на моих волосах:
– Помни, что многие браки, отмеченные любовью, заключались как браки по расчету, из политических соображений. Возможно, и у тебя так будет.
– А может, нет.
Мама едва заметно опустила голову – так она обычно кивала.
