Я стояла до тех пор, пока не выплакала все слезы. Занималась янтарная заря. Я медленно подошла к отцу, легла рядом, придвинулась к нему вплотную. Дышал он неглубоко, но все еще спал.
В то утро я не стала молиться. Впервые в жизни я чувствовала, что Аллах меня покинул. В моем мире его больше не было. Там, где некогда находился он, теперь властвовала тьма. В этом месте небытия я больше не ощущала ни тепла отца, ни собственной боли.
В этом месте даже моя любовь не существовала.
В течение следующего года мой мир из черного постепенно превращался в серый.
Стараясь не думать о том, что со мной случилось, я все усилия направила на то, чтобы выходить отца. Болезнь отступала неохотно, медленно, как остывают раскаленные угли. Полностью отец так и не окреп, но пришло время, когда он смог самостоятельно, без поддержки, стоять у окна. К счастью, к нему вернулась ясность ума, он стал интересоваться тем, что происходит в империи. Если он и подозревал о том, что случилось со мной, свои подозрения он держал при себе. Порой он спрашивал, что за печаль меня одолевает, но я неизменно отвечала, что тоскую по Исе и Арджуманд.
Только самой себе я шептала о совершенном надо мной надругательстве. Пожалуй, один лишь Низам догадывался о том, какому мерзкому унижению я подверглась. Мой старый друг часто меня навещал, и, хотя говорил он мало, я чувствовала, по паузам, возникавшим между его словами, что он понимает мою боль. С течением дней я все больше убеждалась, что Низам обнаружил причину моего горя. Возможно, кто-то из охранников проболтался. Или Кхондамир кому-нибудь похвастался. Низам старался не показывать, что ему что-то известно, но свои чувства выражал открыто, и мне было ясно, что его тревожит.
Я подумывала о том, чтобы поручить Низаму убить Кхондамира, но, прежде чем я набралась смелости, мой муж отправился в Персию. Ходили слухи, что Кхондамир на севере должен встретиться с Аурангзебом, но с какой целью, наши осведомители не знали. Если б я боялась, что он приведет в исполнение свои угрозы относительно моих любимых, я велела бы Низаму ехать вслед за мужем и убить его в пути. Но, честно говоря, я не опасалась, что Кхондамир сумеет их найти. Он удивительно мало знал о Декане. И что более важно, Низам на золото из тайников отца подкупил шпионов Кхондамира, имена которых отец давно узнал. Этим людям он заплатил вдвое больше, чем мой муж, и пообещал, что в конце года заплатит еще, если они будут снабжать Кхондамира ложными сведениями.
Само собой разумеется, Низам хотел освободить меня. Но сейчас я на такой риск пойти не могла. Если б я сбежала, отец наверняка пострадал бы. Не исключено, что Аурангзеб даже наказал бы его за мой побег. К тому же я никак не могла простить себе, что своим предыдущим побегом довела отца до того состояния, в котором нашла его по возвращении. Я знала, что если снова покину его, то он быстро зачахнет и умрет в одиночестве и грязи. И потому я сказала Низаму, чтоб он не беспокоился обо мне, а все свои силы и внимание сосредоточил на Тадж-Махале. Как отец и предполагал, Аурангзеб боялся разрушить мавзолей, но все говорили, что усыпальница пребывает в крайнем запустении. Мой брат всегда ненавидел творение отца и потому совершенно не выделял средства на его содержание. Само сооружение находилось в хорошем состоянии, но сады увядали. Вельможи рассказывали о заросших водорослями водоемах, загубленных цветниках и высохших деревьях.
Сады символизировали здоровье империи, а Хиндустан, по общему мнению, был серьезно болен. Аурангзеб опустошал казну, ведя войны с соседями, на насущные нужды страны денег почти не оставалось. Дороги и мосты нуждались в ремонте. Бедняки тысячами умирали от голода. И наша армия продолжала слабеть: оружие устаревало, а воевали теперь совсем юноши.
За упадок в стране Аурангзеб винил всех, кроме себя. Он все изощреннее унижал индусов и до небывалых высот превозносил мусульман. Пренебрегал советами блестящих умов Агры, презрительно отвергая их мирные инициативы. Он высмеивал сторонников этих идей, которых с каждым военным поражением становилось все больше. Вельможи, некогда поддерживавшие Аурангзеба, теперь устраивали заговоры против него. При дворе процветали изменнические настроения. Совершались предательства.
Должна признать, что теперь судьба империи волновала меня куда меньше, чем когда-то, но эти безрадостные вести удручали не меньше, чем отца. Рассказы о страданиях нашего народа напоминали нам о наших просчетах. Столько хиндустанцев зависело от нас, и из-за наших ошибок многие из этих храбрых граждан погибли.
Мы сокрушались, но сделать ничего не могли. Чем можно было объяснить нашу слабость? Только тем, что неволя подорвала наши силы и решимость. Я упивалась своим чувством вины, своим гневом и скорбью. Отец готовился к смерти и порой сетовал, что я не даю ему умереть. Как-никак он провел в заточении почти семь лет. Ему казалось, говорил он мне, что с каждым минувшим годом он все больше отдаляется от мамы.
