У матери Ситы не было сил кричать на слуг; похоже, она опустила руки. Мать не ругала девочку даже за то, что та перестала изучать с гувернанткой этикет, хорошие манеры и правила королевского поведения.
Отец, который теперь приходил домой по вечерам нетвердой походкой, взял привычку запираться в своем кабинете.
Каждый день Сита ждала у пруда, высматривая автомобиль с королевским гербом, и, так и не дождавшись его, начинала обдумывать новый план побега, который позволил бы ей стать хозяйкой своей судьбы. Впрочем, теперь она мечтала без особого энтузиазма. Каждый день, думая о побеге, девочка представляла себе лоснящихся, пульсирующих энергией гепардов и отчаянно желала их коснуться.
«Я не хочу убегать, – думала она. – Я хочу стать королевой».
Через восемь недель после дарбара королевы прибыл ливрейный лакей с письмом в золоченом конверте на золотом подносе.
Мать Ситы, которая в последнее время побледнела еще сильнее, казалось, находилась на грани обморока.
Едва завидев машину, Сита бросилась бежать и, пролетев всю дорогу от пруда до дома, едва дышала. Однако затем ее словно парализовало. Сите хотелось поскорее разорвать конверт. Однако она поняла, что не может шевельнуть даже пальцем.
Из кабинета вызвали отца. Он был растрепанным, его глаза покраснели. Отец вскрыл письмо.
Сита с матерью ждали, вглядываясь в его лицо.
Казалось, прошла целая вечность. Наконец отец поднял глаза на Ситу. Его лицо было очень серьезным.
Однако затем отец улыбнулся. Мать молитвенно сложила руки. Ее лицо выражало такую надежду, что на него было больно смотреть. Сите казалось, что она чувствует тревожный, полный ожидания вкус этой надежды на языке.
– Руководствуясь гороскопами, дворцовые жрецы определили благоприятные дату и час свадьбы, – произнес отец Ситы.
Девочка выдохнула и лишь в этот миг осознала, что стояла затаив дыхание. Мать разжала руки. По ее щекам текли слезы.
– Свадьба состоится через двадцать недель.
– Времени недостаточно! – воскликнула мать, немедленно ожив. – Совершенно недостаточно. Сита, пойдем, мы должны…
– Ма…
Мать наклонилась к Сите и очень нежно обхватила ее лицо ладонями.
– Если кто и может стать королевой, девочка моя, так это ты. Я волновалась из-за того, что ты слишком смелая. Но королева не может быть
Прикосновение матери, то, что она впервые в жизни назвала Ситу «девочка моя», гордость в ее голосе, то, с каким пылом она произнесла эти слова, – все это прокатилось по телу Ситы теплой волной, согревшей ее изнутри.
Главное здание школы состояло из трех комнат – приемной и двух классов, в каждом из которых была доска, стол, испачканный мелом, и маты, на которых, вероятно, дети сидели во время уроков.
Мэри представили сестре Терезе и сестре Хильде, после чего сестра Кэтрин провела ее в пристройку слева, где девушка познакомилась с матерью Рут.
– Должно быть, вы устали с дороги. Сестра Кэтрин проводит вас в вашу комнату. Когда вы как следует отдохнете, присоединяйтесь к нам, моя дорогая.
Мать Рут весело подмигнула Мэри.
– Идемте.
Сестра Кэтрин провела девушку в другую пристройку. Похоже, все части здания были соединены коридорами.
– Это ваша комната, – сказала она, открывая дверь. – Туалет расположен в конце коридора, а…
Однако Мэри уже не слышала слов монахини. Войдя в комнату, она посмотрела на черепичную крышу, на пересекавшие ее деревянные балки, на кровать с москитной сеткой в углу, на письменный стол и стул у окна, на расположенную рядом дверь, которая вела на веранду – ее собственную веранду, выходившую на фруктовый сад и тянувшиеся дальше поля. Девушка слышала болтовню детей и видела, как они играют в прятки – цветные пятна среди деревьев. Она вдохнула кисло-зеленый запах растений и начинавших бродить на солнце плодов.
Все это было так не похоже на ее поместье в Англии, с его строгими газонами и внушительным фасадом. Мэри почувствовала, что теперь она очень далеко от своей жизни с тетушкой, дядюшкой и кузинами, и ее сердце наполнилось мучительной тоской, ощущавшейся сильнее после предательства Виная. Она больше не могла представлять себя идеальной английской девушкой, которой в глубине души все еще оставалась.
Мэри закрыла глаза. Ее лицо ласкал ароматный ветер. Она вновь была ребенком, живущим с родителями в бунгало; двери на веранду были открыты, и в дом врывались звуки обычного дня: доносившийся откуда-то собачий лай, громоподобный хохот отца, сопровождавшийся заливистым смехом матери, тихий напев поварихи, ставившей на поднос лаймовый шербет и дымящиеся луковые бхаджи[26]…
