Теперь Мэри
Жизнь в школе была жаркой, влажной и чрезвычайно яркой.
Мэри очень старалась привыкнуть к ней, но отчаянно скучала по Англии. Она всем сердцем тосковала по обществу кузин, по их веселой болтовне. Гадала, как прошел их дебют, были ли их реверансы идеальными. Представляла их, сияющих красотой, в облегающих фигуры белых платьях с пышными юбками, и ее охватывали зависть и сожаление. Воображала, как в их честь устраивают вечеринки, как за ними ухаживают, как кузины танцуют вальс с восхищенными кавалерами, как их юбки вращаются, будто вихрь. При мысли об этом Мэри испытывала желание быть рядом с кузинами, а также томление и тоску по дому; ей хотелось оказаться среди прохладных зеленых газонов родного поместья, несмотря на все свои попытки привыкнуть к беспощадной жаре, царившей в том краю, в котором она теперь оказалась. Глубокой ночью, когда влажность и тоска по дому не давали ей уснуть, Мэри смотрела в потолок опухшими глазами и размышляла, что вообще заставило ее отправиться в Индию, ведь она прекрасно знала, какое будущее ее ждет, и с нетерпением его ожидала. Все аргументы, с помощью которых Мэри убедила себя в необходимости этой поездки, смывала волна застилавших ее измученные глаза слез.
По вечерам, когда Мэри заканчивала выполнять свои дневные обязанности, дети отправлялись по домам, а монахини шли на молитву, девушка писала письма своим кузинам. Она сидела на веранде и, слушая звуки доносившейся до нее вечерни, смотрела на садившееся за горизонт солнце, не обращая внимания на комаров, впивавшихся в ее тело. Переписка немного заглушала ее тоску по кузинам, по легкой и комфортной жизни в Англии.
Но иногда – нужно быть честной с собой – разум Мэри возвращался к ее другому, более смелому «я», которое она обнаружила в себе на борту корабля. Однако, как и в случае с ее детскими воспоминаниями после прибытия в Англию, девушка решительно гнала прочь мысли о беседах с умным (и ненадежным) мужчиной, о его искрящихся шоколадных глазах, глядевших на нее так, словно она была центром его мироздания, о танце на орошаемой морскими брызгами палубе в сиянии фонарей, о смехе, дерзости и открытиях…
Однажды Мэри искала что-то в гардеробе и ее пальцы, скользнув по книге, сомкнулись на листе бумаги.
Девушка машинально разгладила его. Она увидела знакомый почерк и, прочтя слова, которые знала уже наизусть, вздрогнула, охваченная тоской, воспоминаниями с ароматом соли и водорослей.
Мэри знала, что ей не следует хранить записку от Виная, и, сидя на веранде в свете заходящего солнца, вдыхая запах угасающего дня и ощущая на языке вкус спелых фруктов, остывающей пыли и ностальгии, охваченная желанием и болью, она разорвала лист надвое.
Однако, смяв эти два кусочка бумаги в кулаке, девушка поняла, что не в силах их выбросить.
Найдя в столе клей, Мэри очень осторожно, дрожащими руками, долго и тщательно склеивала записку. Закончив, девушка бережно разгладила бумагу. Разрыв был почти не заметен. Записка выглядела такой же, как и раньше. Почти идеальной.
Мэри шмыгнула носом. С мокрым лицом она спрятала записку подальше в гардероб, положив ее рядом с книгами, и принялась склеивать осколки своего сердца. Когда она закончила, ее сердце тоже было почти идеальным. Почти.
Свадьба Ситы и принца Джайдипа была, по общему мнению, самой великолепной в истории королевства.
Торжества длились несколько дней.
Со всех уголков Индии во дворец прибыли сановники и члены монарших семей вместе со своей свитой. Охотничьи забавы сменялись зваными вечерами, а званые вечера – охотничьими забавами. Музыка, песни и танцы не стихали ни на минуту. Фейерверки продолжались глубоко за полночь, окрашивая дворец и его окрестности разноцветными вспышками.
Жонглеры и глотатели огня, факиры и гадалки, гимнасты и заклинатели змей, цирковые соколы и танцующие медведи.
Залпы из пушек.
Для Ситы эти дни проходили словно во сне. Ею восторгались и восхваляли ее красоту. На нее устремляли взгляды, полные любви и восхищения. Ее осыпа́ли подарками. Своего будущего мужа Сита почти не видела: для мужчин и женщин были предусмотрены отдельные церемонии.
А вот его мать она видела слишком уж часто.
Ее собственная мать – женщина, сумевшая выдать свою единственную дочь за самого завидного жениха в королевстве, – купалась в лучах славы. Ее лицо будто светилось изнутри, и никакое количество колкостей, злобных замечаний и шепотков о «своенравности» ее дочери, запустившей свои когти в принца, не могли погасить этот свет.
