– Ах, папá, какая жалость! Прости меня. Мне показалось, что я выбрала самый теплый, самый солнечный уголок – ты только посмотри, как прогрелась земля!
Но хотя ему явно не хотелось портить настроение их тесной компании, он встал из-за стола и принялся ходить взад-вперед по гравийной дорожке, перебрасываясь с ними несколькими фразами, когда в очередной раз проходил мимо, чтобы они не унывали.
– Ты согрелся, папá? – спросила Элеонора.
– Да, вполне! Там какое-то заколдованное место – промозглое, что ли. Сейчас совсем другое дело.
На следующее утро мистер Корбет уехал. Ушло и внезапное тепло – вокруг опять все стало серо и тоскливо. Но Элеонора была слишком счастлива, чтобы грустить вместе с природой. Даже в разлуке с любимым она знала, как сильна его любовь, и потому безотчетно верила, что из-за туч непременно выглянет солнце.
Я уже говорила, что в Хэмли почти никто, кроме обитателей Форд-Бэнка и мистера Несса, не был посвящен в помолвку Элеоноры. На одном из редких теперь приемов – в доме старой дамы, ее «дуэньи» на ассамблеях, куда она отправилась вместе с отцом, – к столу ее сопровождал молодой священник, наведавшийся в их края из другого графства, где он только что получил приход. Хороший, искренний, совсем юный на вид молодой человек к своему назначению относился как к большому и важному событию. Элеоноре, в ее приподнятом настроении, было легко с этим мистером Ливингстоном, и они нашли множество общих тем для непринужденного разговора: церковная музыка – и как непросто добиться, чтобы участники хора строго держались своих вокальных партий; сочинения Рёскина; приходские школы… К последнему предмету Элеонора проявила мало интереса, чем несколько фраппировала мистера Ливингстона. Когда же ее новый знакомый после трапезы присоединился к ней в гостиной, Элеонору впервые в жизни пронзила мысль, что отец выпил больше, чем следовало. По правде говоря, в последнее время он часто злоупотреблял вином, но всегда старался вовремя скрыться в своей комнате, поэтому дочь не подозревала о его слабости, и сейчас от внезапного прозрения у нее кровь прилила к щекам. Ей казалось, что все присутствующие вместе с ней испытывают неловкость оттого, как изменились манера поведения и характер речи ее отца. С минуту она оцепенело молчала, не в силах вымолвить ни слова, но потом с удвоенным жаром и заинтересованностью возобновила беседу с мистером Ливингстоном о приходских школах. Она готова было обсуждать что угодно, лишь бы отвлечь хотя бы часть общего внимания от прискорбного и столь очевидного для нее факта.
Ее необычайный энтузиазм возымел действие, на которое она совершенно не рассчитывала: Элеоноре удалось отвлечь внимание мистера Ливингстона от своего отца, поскольку все его внимание было приковано к ней самой. Еще за столом он отметил про себя, как она пригожа и мила, но теперь пришел к выводу, что она пленительна, неотразима! Всю ночь она снилась ему, и наутро, едва пробудившись, он занялся подсчетами: ах, если бы только его доход позволил жениться!.. Это была бы вершина блаженства. Пару дней он снова и снова складывал в уме скромные суммы, и вздыхал, и мечтал об Элеоноре. Он уже видел, как она с восторгом внимает его проповедям, как они рука об руку обходят приход, как ее нежный голосок раздается в его приходской школе, где она учит детей… О чем бы он ни подумал, перед его мысленным взором тотчас вставал ее светлый образ.
