– Подумать только, объявлена распродажа орхидей полковника Макдональда! Вся его оранжерейная коллекция и в придачу растения из приората в Хартвелле. Надо послать Джеймса в Хартвелл на распродажу. Торги будут идти три дня.
– Но можно ли отпустить его так надолго?
– Ну конечно! Пусть остановится в тамошнем трактире, тогда он ничего не упустит. Каких-то три дня!..
Элеонора сорвалась с места и побежала к садовнику, который сгребал свежескошенную траву с лужайки перед домом. Она забросала его бесчисленными указаниями, явно преувеличивая их важность и срочность (как тотчас заметил бы кто угодно, если бы с подозрением следил за ее словами и поступками), – только бы он не опоздал к началу аукциона в дальней деревне!
С отъездом садовника Элеонора вздохнула свободнее. Кроме троих посвященных в ужасную тайну, никто не станет присматриваться к клочку земли под деревьями – в широкой полосе сада, обрамляющей цветник. Мисс Монро любила прохаживаться с книгой в руке по дорожке вокруг цветника, но она никогда не отличалась наблюдательностью, к тому же была близорука. А через три дня сырой и теплой погоды на потревоженной земле зазеленеет молодая трава, как если бы жизнь шла своим чередом и за последние сутки ничто не нарушило ее плавного течения.
Когда все неотложные меры были приняты, физические и душевные силы Элеоноры разом иссякли. Она осунулась, голос ее потух, и сколько бы девушка ни уверяла мисс Монро, что ничего не случилось, ее недомогание бросалось в глаза всякому неравнодушному к ней человеку. Добрая гувернантка уложила свою подопечную на диван, потеплее укрыла ей ноги, задернула занавески и на цыпочках вышла, полагая, что Элеонора соснет. Та и впрямь лежала с закрытыми глазами, но, как ни старалась, успокоиться не сумела и через пять минут после ухода мисс Монро резко встала и принялась мерить шагами комнату. Известное дело: сумятица в душе ногам покоя не дает. Вскоре мисс Монро вернулась с каким-то успокоительным снадобьем собственного приготовления – по этой части она была большая мастерица. Обычно Элеонора весело сопротивлялась предписаниям мисс Монро, сейчас же молча выпила лекарство, даже не спросив, зачем оно. Потом гувернантка достала книгу, всем своим видом демонстрируя намерение остаться подле больной. Элеоноре пришлось лечь, и через несколько минут ее сморил сон.
Проснулась она только вечером, словно от внезапного толчка. Над ней стоял отец, и мисс Монро докладывала ему о нездоровье дочери. Едва увидев его странно изменившееся лицо, Элеонора спрятала голову в подушки – спрятала не от отца, а от мучительных воспоминаний. В следующий миг, сообразив, должно быть, как он может истолковать ее невольное движение, она повернулась к нему, обвила руками его шею, покрыла поцелуями его холодное безучастное лицо и только потом вновь откинулась на подушки. В продолжение этой сцены их глаза ни разу не встретились – оба боялись наткнуться во взгляде другого на зловещую тень.
– Так-то лучше, моя дорогая, – сказала мисс Монро. – Лежи смирно, пока я схожу за бульоном. Тебе уже полегче?
– Не нужно никуда ходить, мисс Монро, – возразил мистер Уилкинс и позвонил в колокольчик. – Флетчер сейчас все принесет.
Он страшился остаться один на один с дочерью, как и она с ним. В отцовском голосе Элеонора уловила странную перемену: голос звучал натужно и хрипло, словно отцу тяжело было говорить. Физические признаки его внутренней муки точно ножом резанули ее по сердцу, и в то же самое время она спрашивала себя, как они оба еще живы после всего, а если живы, то почему не раздирают на себе одежду и не умываются горючими слезами. Правда, мистер Уилкинс, кажется, напрочь утратил непринужденность речей и поступков. Убедившись, что дочери стало лучше, он хотел бы встать и уйти, но не знал, как ему это обставить. Теперь он вынужден был постоянно обдумывать любую мелочь и чисто умозрительно решать, как именно он говорил бы и действовал, не будь на нем смертельной вины. Элеонора к подобным решениям приходила интуитивно. Так или иначе, невысказанное понимание скрытых душевных движений друг друга делало их совместное пребывание в одном пространстве большой обузой для нервов. Выручала только мисс Монро как нейтральное третье лицо, счастливо не ведавшее о парализующей их двоих тайне. И хотя в тот день ее неведение причинило им невольную боль, по зрелом размышлении каждый из них – и отец, и дочь – обнаружили в ее речах нечто утешительное для себя.
– А чем закончилась история с мистером Данстером, мистер Уилкинс? Явился он наконец домой?
После некоторой заминки, потребовавшейся мистеру Уилкинсу, чтобы выдавить нужные слова из осипшей гортани, он ответил:
– Пока не знаю. Я ездил по делу к мистеру Эсткорту. Будьте любезны, пошлите кого-нибудь справиться у миссис Джексон.
