Отца постигло суровое наказание. Он знал, отчего несчастна его дочь, чтó ослабляет и подрывает ее молодую силу, чтó привело ее на грань жизни и смерти. Знал, но не мог дать естественного выхода своей тревоге и печали, ибо вынужден был обдумывать каждое слово и каждый шаг. Ему мерещилось, будто окружающие с подозрением следят за ним, тогда как никто и в мыслях не держал ничего подобного. Такова власть общественного мнения: стоит жителям какой-то местности проникнуться некой идеей, разубедить их бывает намного труднее, чем кажется тому, кто просто не пытался. Да стань мистер Уилкинс посреди рыночной площади в Хэмли и объяви себя виновным в убийстве мистера Данстера – с описанием всех подробностей, – даже тогда все в голос воскликнули бы: «Бедняга, верно, тронулся умом, вот до чего довело его предательство человека, которому он безгранично доверял! Какое подлое коварство – бессовестно обобрать делового партнера и сбежать с награбленным в Америку!»
Множество мелких обстоятельств, на которых я не буду здесь останавливаться, говорили в пользу этой версии. И мистер Уилкинс, хорошо известный всей округе сперва как пригожий и способный юноша, потом как приятный и респектабельный мужчина, вызывал только уважительное сочувствие у всех жителей Хэмли, когда им случалось видеть, как он едет мимо, постаревший, одинокий и раньше времени махнувший на себя рукой… А все из-за непотребного поведения какого-то лондонского прощелыги, который в глазах общественного мнения провинциального городка был чужак, рвач и негодяй.
Слуги всегда любили мистера Уилкинса и с пониманием относились к его слабостям. Он был вспыльчив, но великодушен (я бы сказала – легкомысленно расточителен). И когда недобросовестный партнер обманул и обокрал его, они не видели ничего удивительного в том, что хозяин каждый вечер сидит дома и напивается. Не то чтобы его никто не звал – напротив, знакомые наперебой спешили выразить ему свое почтение и приглашали к себе. Пожалуй, после смерти Уилкинса-старшего он никогда не пользовался такой популярностью. Однако, по его собственным словам, ему претило появляться в свете, пока дочь так нездорова: в его настроении лучше побыть одному.
При этом, если бы кто-то вздумал проследить за его поведением в стенах дома, чтобы вывести из своих наблюдений некие выводы, он заметил бы, что мистер Уилкинс, несмотря на тревогу о дочери, отнюдь не стремится проводить с ней больше времени, скорее избегает ее с тех пор, как ее сознание и память восстановились. Она, со своей стороны, тоже не выказывала желания побыть с отцом и не посылала за ним. Общество друг друга стало обузой для обоих. Всему виной была злосчастная майская ночь, раскинувшая над летними месяцами траурную сень сожалений.
Но молодость все превозмогла. Элеонора, как я уже говорила, поправилась, хотя и побывала на пороге смерти. Настал день, когда она смогла покинуть свою спальню. По этому случаю мисс Монро хотела устроить праздник и перевести свою выздоравливающую подопечную в гостиную. Но Элеонора настояла на библиотеке – согласна была и на классную комнату, на что угодно! (мысленно восклицала она), – лишь бы не видеть из окон цветник, который все недели ее болезни незримо преследовал ее, ибо подспудно она знала, что он постоянно маячит за окнами, через которые к ней в постель заглядывает утреннее солнце – словно ангел-обвинитель, освещающий все сокрытое во мраке[13].
И когда Элеонора еще больше окрепла и какая-то сердобольная старая дева из окрестностей Хэмли прислала ей кресло на колесах, она наотрез отказалась сидеть позади дома, где был разбит цветник, – всегда только на лужайке перед домом, лицом к городу.
Однажды, приблизившись к входной двери, она едва сдержала крик при виде Диксона, который стоял возле ее инвалидного кресла, чтобы везти ее на прогулку вместо Флетчера – слуги, обычно исполнявшего эту обязанность. Элеонора собралась и ничем не выдала своих чувств, хотя впервые увидела Диксона с тех пор, как он, она и третий соучастник трудились ночь напролет до полного изнеможения.
Как он посуровел – и как сдал! Какое у него сердитое лицо! На ее памяти Диксон никогда еще не был так угрюм.
Когда они отошли подальше от окон, Элеонора велела ему остановиться и, превозмогая себя, дрожа от волнения, заговорила с ним:
– Ты скверно выглядишь, Диксон.
– Есть отчего! – отозвался он. – Сразу-то мы не особо задумывались, верно я говорю, мисс Нелли? Но теперь… Сдается мне, что эта смерть нас доконает. Я по себе чувствую, как постарел. Все пятьдесят лет моей жизни до той ночи были, считай, детской игрой. А тут еще хозяин… Я многое могу стерпеть, но это… Всякий раз проносится через конный двор – мимо меня – и хоть бы слово сказал!.. Так нет, молчит, будто я прокаженный, будто я хорь вонючий… Вот что для меня хуже всего, мисс Нелли, хуже всего! – И бедняга отер слезы тыльной стороной исхудавшей морщинистой руки.
