В ту же секунду мисс Монро почувствовала, как ее руку схватили и, к ее безмерному удивлению, с жаром поцеловали, прежде чем она успела пресечь это неуместное действие.
– Благослови вас Бог, мадам, за ваши слова. Но если она крепко спит, нельзя ли мне взглянуть на нее? Ей ничем это не повредит. Я буду тише воды ниже травы, обещаю! Я проделал такой путь… Мне бы только взглянуть на ее милое лицо! Заклинаю вас, мадам, позвольте мне увидеть ее. Больше я ни о чем не прошу.
Но когда его желание было исполнено, он, как мы увидим, попросил еще кое о чем. Итак, он неслышно двинулся вверх по лестнице за мисс Монро, которая укоризненно оглядывалась на него всякий раз, когда через открытые окна до нее долетал какой-нибудь внезапный звук, будь то соловьиная трель или совиное уханье. Однако она по собственной воле замедлила шаг возле двери в спальню мистера Уилкинса и сообщила:
– Спальня ее отца. До сегодняшнего вечера он шесть ночей не ложился в постель. Тсс, не разбудите его!
И они пошли дальше, в безмолвную комнату, где темноту наискось прорезал луч света от лампы, спрятанной у противоположной от двери стены, и где настойчивый посетитель, затаив дыхание, сел у постели больной. Обрамленная темными волосами голова Элеоноры покоилась на белой подушке, и почти таким же белым, неподвижным было лицо девушки. В комнате висела звенящая тишина: казалось, муха пролетит – услышишь. Через несколько минут мистер Ливингстон встал. Мисс Монро из страха, как бы он не наделал шуму, пошла вниз по лестнице вслед за ним (чем больше она осторожничала, тем тяжелее ступала). В гостиной пламя свечи на мгновение ярко вспыхнуло от порыва воздуха, и гувернантка увидела на щеке посетителя блестящую дорожку от слез. Как она позже призналась, ей даже стало жаль молодого человека. Тем не менее она поторопила его, поскольку должна была вернуться наверх. Он схватил ее руку и больно стиснул.
– Благодарю! Она так изменилась… Лежит точно мертвая! Вы ведь напишете мне… Герберт Ливингстон, Лэнгамский приход, Йоркшир. Обещайте, что напишете! Ах, если бы я мог что-нибудь сделать для нее, но я могу только молиться. Милая, чудная моя! А мне даже нельзя остаться с ней, я ей никто.
– Ступайте, ступайте, голубчик, вот так, – приговаривала мисс Монро, поскорее выпроваживая его за дверь: она боялась, что под наплывом чувств молодой человек расшумится. – Да-да, напишу. Буду писать вам, не сомневайтесь! – Она закрыла за ним дверь и с облегчением вздохнула.
Через две минуты в дверь тихо постучали. Она отодвинула засов и вновь увидела его, мертвенно-бледного в лунном свете.
– Прошу вас, не говорите, что я приезжал справляться о ней. Она может рассердиться.
– Что вы, что вы, и не подумаю!.. Бедняжка ко всему безучастна. Ее не трогает даже имя мистера Корбета.
– Мистера Корбета! – почти беззвучно повторил он и удалился, на сей раз окончательно.
Несмотря на все опасения, Элеонора поправилась. Она сама знала, что выздоравливает, чувствуя, как день ото дня к ней против ее воли возвращаются силы и аппетит. Тело подчинило себе волю, которая заставила бы ее сползти в могилу и сомкнуть очи, чтобы никогда не видеть этого мира с его горестями.
Большую часть дня она лежала с закрытыми глазами, притихшая и неподвижная, однако голова ее работала непрерывно. Она мучительно думала – как думает тот, кто жаждет обрести утраченный покой и не находит его. Постепенно она пришла к мысли, что при всем безумии ночного кошмара, когда их разумом овладели безотчетные импульсы, если бы им троим хватило сил вдохнуть мужество друг в друга и назвать вещи своими именами, признаться в страшной ошибке, в ужасном несчастье, в непоправимой беде, – которая изначально все же не была преступлением, – их будущее, пусть печальное и незавидное, открывало бы перед ними простой и прямой путь. Но не в ее власти изменить ход событий и не ей выносить на свет проступок и позор отца. Все, что она может, это, наново обратившись к Богу в торжественный и тихий предрассветный час, клятвенно обещать, что отныне в своей собственной, самостоятельной, личной жизни она ни помыслом, ни делом не отойдет от веры и правды. А будущее и все невзгоды, которые оно сулит ей, она оставляет в руках Божьих – если (и здесь мы слышим голос Искусителя) Он удостоит своим вниманием ту, чья жизнь после той роковой ночи должна казаться порождением лжи. Ее мольба, возносимая с искренним смирением, звучала так: «Ложь есть ложь, ее не отменить, хоть согрешила я не ради себя. Может ли дочерняя преданность склониться перед правдой и справедливостью, если они требуют от меня раскрыть вину отца?»
