Под покровом ночи [litres] полностью

– Папá! Как это понимать? – Она протянула ему раскрытое письмо.

Он достал очки, но рука у него так тряслась, что он плохо разбирал слова. Писано в пасторате, адресовано Элеоноре. Всего три строчки. Записку доставил слуга мистера Несса, явившийся за вещами мистера Корбета. Эти три строчки Ральф написал, щадя чувства Элеоноры, но еще не успев опомниться от гнева и – чего греха таить – огромного облегчения: желанная свобода свалилась на него благодаря необдуманному поступку другого, а не его собственным действиям, что отчасти успокаивало его совесть. Итак, вот его записка:

МИЛАЯ ЭЛЕОНОРА! Мы с твоим отцом крупно поссорились, и я вынужден был немедленно покинуть его дом, с тем чтобы никогда более, увы, в него не возвращаться. Завтра я напишу тебе подробнее. Не слишком горюй обо мне, я всегда был недостоин тебя. Благослови тебя Бог, любимая моя Нелли! В последний раз я зову тебя этим именем.

Р. К.

– Папá, что же это? – вскричала Элеонора, умоляюще сжав руки в замок.

Прочтя записку, ее отец не проронил ни слова – сидел и невидящими глазами смотрел на огонь в камине.

– Не знаю! – ответил он, жалобно взглянув на нее. – Должно быть, моя злая судьба. Всё против меня и тех, кто мне дорог. Ведь так было еще до той ночи… Ведь не в ней же дело, а, Элеонора?

– Ох, папá! – Упав на колени, она спрятала голову на его груди.

Он слабо обнял ее одной рукой и сказал:

– Когда-то, еще мальчишкой, в Итоне, я читал миф об Оресте, которого преследуют злые эринии, и наивно думал, что все это выдумки, причуды языческой фантазии… Бедное мое дитя, какое несчастье – расти без матери! – Он ласково опустил свободную руку ей на голову таким знакомым ей с детства жестом. – Ты очень любила его, Нелли? – шепотом спросил он, прижавшись к ней щекой. – Видишь ли, в последнее время мне стало казаться, что он недостоин тебя. Каким-то образом он почуял неладное и начал допытываться… По существу, устроил мне допрос.

– Ах, папá, боюсь, это моя вина. Я как-то обмолвилась ему о том, что на меня может пасть тень позора.

Мистер Уилкинс оттолкнул ее, резко встал и смерил ее мутным взглядом, в котором смешались страх и ярость загнанного зверя. Его нисколько не беспокоило, что от его внезапного рывка она чуть не распростерлась на полу.

– Ты, Элеонора! Ты!.. Ты…

– Ох, родной мой, выслушай меня! – взмолилась она, хватая его за колени. – Я просто спросила его мнение, как будто речь шла вовсе не обо мне… еще в прошлом августе… Но он разгадал мою хитрость и прямо спросил, угрожает ли мне позор… или бесчестье – не помню, какие слова прозвучали. Что я должна была ответить?

– Да что угодно… что угодно, лишь бы сбить его со следа! Боже, боже, я погиб, родная дочь предала меня!

Элеонора отняла руки от его коленей и уронила лицо в ладони. Каждый, каждый готов вонзить нож в ее бедное сердце! После минутного молчания вновь раздался голос отца:

– Не слушай меня. Я часто говорю теперь то, чего совсем не думаю. Элеонора, доченька, прости ты меня! – Он нагнулся, поднял ее с пола, усадил к себе на колени и ласково отвел с ее разгоряченного лба выбившиеся пряди волос. – Ты же видишь, как я несчастен, будь милосердна ко мне. Он не захотел проявить милосердие… и, должно быть, заметил, что я напился.

– Напился, папá! – ужаснулась Элеонора, посмотрев на него с горьким изумлением.

– Ну да. Я пью, чтобы забыться, – покраснев, признался он.

– О горе нам! – вскричала Элеонора и залилась слезами. – Горе, горе нам! Не иначе Господь оставил нас!

– Ш-ш! Твоя матушка молилась о том, чтобы ты выросла набожной. Надо верить, доченька, ведь она молилась об этом. Бедная моя Летиция, хорошо, что ты не дожила до этого дня! – И он расплакался как дитя. Элеонора принялась утешать его – не столько словами, сколько поцелуями. Но он оттолкнул ее и строго спросил: – Что ему известно? Я должен точно знать. Что ты открыла ему, Элеонора?

– Ничего… правда ничего, папá, кроме того, что сейчас рассказала тебе.

– Расскажи еще раз – слово в слово!

– Хорошо, я постараюсь, хотя с августа прошло много времени. Я лишь спросила: «Вправе ли девушка выйти замуж, если знает, что над ней нависла угроза бесчестья, а ее будущий муж о том не ведает?»

– Это все, ты уверена?

– Да. Он сразу догадался, что речь идет обо мне… о нас.

– И не пытался узнать, какого рода бесчестье тебе угрожает?

– Пытался.

– И ты его просветила?

– Нет, больше я ни слова не сказала! Сегодня, когда мы с ним были в саду, он вернулся к этому разговору, но я ничего не прибавила к тому, что сказала раньше. Ты веришь мне, папá?

Он молча обнял ее. Потом снова взял в руку записку Ральфа и перечитал настолько придирчиво, насколько мог в своем смятенном состоянии.