ЭЛЕОНОРА, ЛЮБИМАЯ – да, любимая, и такой ты всегда будешь для меня! – доводы рассудка склоняют меня к решению, которое причиняет мне великую боль, как ни трудно тебе в это поверить. Я считаю, что нам лучше расстаться, ибо обстоятельства, возникшие после нашей помолвки, хотя и доподлинно мне неизвестные, со всей очевидностью гнетут тебя и пагубно сказываются на поведении твоего отца. После сегодняшнего разговора с ним я должен признать, что его отношение ко мне в корне переменилось. Об упомянутых обстоятельствах мне известно лишь с твоих собственных слов: в будущем они могут обернуться публичным позором. Что ж, считай это душевным изъяном или недостатком характера, только больше всего на свете я дорожу высокой репутацией, которую надеюсь заслужить и которой не намерен рисковать. Мне нечего к этому прибавить, и ты вольна сколько угодно обвинять меня в недостойной слабости. Но все, что встанет на пути между мной и желанной целью, будет вызывать во мне протест, и даже смутная угроза, что некое препятствие может мне помешать, сделает меня больным. Все будет раздражать меня, и, несмотря на мою глубокую привязанность к тебе, которую я навсегда сохраню в своем сердце, это не сулит нам счастливой и мирной семейной жизни. Меня неотвязно будет преследовать мысль о возможном разоблачении и позоре. Я тем более убеждаюсь в этом, глядя на перемену в твоем отце – перемену, прямо связанную, судя по времени, с таинственными событиями, на которые ты намекала. Короче говоря, не только ради себя, но еще больше ради тебя, милая моя Элеонора, я чувствую себя обязанным буквально истолковать слова твоего отца, когда он в сердцах указал мне на дверь с пожеланием никогда не возвращаться в его дом. Благослови тебя Бог, милая моя Элеонора, в последний раз – моя Элеонора! Постарайся как можно скорее забыть несчастные узы, связавшие тебя с таким негодным – недостойным тебя – человеком, как…
РАЛЬФ КОРБЕТ.
Письмо доставили, когда Элеонора готовила завтрак. Зная о том, что в Форд-Бэнке, как и в пасторате у мистера Несса, слуги наперечет, посыльный спросил, не подождать ли ему ответа, – спросил по заведенному обычаю, а не потому, что ему поручили спросить. Элеонора отошла к окну и стала читать; посыльный в дверях почтительно дожидался ее решения. Она села к столу и написала:
Все правильно – совершенно правильно! Мне следовало самой подумать об этом еще в августе. Ты не сразу забудешь меня, я знаю, но об одном прошу: никогда, что бы ни случилось, не вини себя. Надеюсь, ты будешь счастлив и добьешься успеха. Отныне я не смогу писать тебе, но буду за тебя молиться. Папа очень сожалеет о том, что не сдержался в разговоре с тобой. Прости его – прощение так нужно всем в этом мире!
