Элеонора промолчала. Они подошли к цветнику, пробуждавшему у нее жуткие воспоминания. Она не могла говорить. Ей казалось, что она и двинуться не сможет, как ни старайся, – такое чувство посещает нас в ночных кошмарах, – однако еще прежде, чем ее ужас достиг своего апогея, они миновали цветник и в голове у нее вновь просветлело. Мистер Осбалдистон продолжал между тем занимать ее легкой беседой:
– В конце концов, мы вознаграждены за послушание, мисс Уилкинс, за то, что неукоснительно исполнили вашу волю: если железная дорога пройдет через ясеневую рощу, представляете нашу жизнь без этих зарослей? Пришлось бы целыми днями смотреть на поезда, и грохот был бы намного слышнее. Так вы решительно отказываетесь зайти в дом, мисс Уилкинс? Миссис Осбалдистон велела сказать вам, какая радость для нас… Что ж! Я могу понять ваши чувства… Конечно, конечно! Это кратчайший путь в город, мы и сами всегда ходим через конный двор, в нашем возрасте ни к чему делать лишний крюк, но у молодежи свои предпочтения… Ха, – добродушно воскликнул он, – Диксон тут как тут, высматривает свою мисс Элеонору, которая у него с языка не сходит. Старый ворчун, – доверительно сообщил он ей, – вечно недоволен посадкой наших дочерей и знай себе твердит, что им бы поучиться ездить верхом у «барышни»…
– Ничего не попишешь, сэр, у них совсем не та манера править, и в седле болтаются, как куль с мукой. То ли дело мисс Элеонора…
– Замолчи, Диксон! – остановила она его: понятно теперь, почему хозяйка недолюбливает старика. – Разрешите мне забрать у вас Диксона на часок, нам нужно вместе уладить одно дело, пока я здесь.
Получив согласие, они молча, явно договорившись заранее, направились в сторону кладбища: Диксон хотел показать Элеоноре то место, где он желал бы лежать после смерти. Старательно обходя по высокой, нескошенной траве ушедшие в землю могильные плиты, Диксон подвел Элеонору к свободному клочку земли рядом с могилой своей Молли.
«Незабвенной памяти Мэри Гривз. Род. 1797 – ум. 1818. Расстаемся, чтобы соединиться навеки».
– Я поставил ей памятник на свои первые сбережения, – произнес Диксон, глядя на могильный камень; потом достал нож и начал отчищать буквы. – И сразу сказал себе, что лягу в землю тут, подле нее. У меня на сердце будет спокойнее, если вы исполните мою просьбу и похороните меня здесь. Не думаю, что кто-нибудь другой позарится на это место.
Элеонора сразу ухватилась за возможность доставить Диксону единственное утешение на склоне его лет и пообещала выкупить для него желанный клочок кладбищенской земли. Об иной награде за верную службу он и не мечтал, судя по его реакции. «Вот спасибо вам, мисс Элеонора, уж не знаю, как вас и благодарить!» – растроганно повторял он снова и снова. На следующий день, сажая их в почтовый дилижанс, он опять расчувствовался: «Право, не знаю, как высказать, мисс Элеонора… Душевно благодарен вам, что взялись похлопотать о моей могилке». На том они и простились.
Задача ублаготворить мисс Монро оказалась намного легче. Старая гувернантка Элеоноры сохраняла бодрость духа и в свободное время с неослабным энтузиазмом совершенствовала свое знание языков, но откровенно признавалась, что беспрерывное преподавание, которому она отдала тридцать лет жизни, вконец измотало ее. И когда Элеонора предложила избавить ее от этой обузы, мисс Монро не стала возражать и приняла добрый жест своей бывшей воспитанницы с естественной благодарностью, какую испытывает мать, принимая благодеяние от взрослой дочери. «Если бы Элеонора вышла замуж за каноника Ливингстона, я была бы совершенно счастлива – как никогда еще не была после смерти отца, – частенько повторяла она за закрытой дверью своей спальни: одинокое существование гувернантки давно приучило ее разговаривать с собой вслух. – Но тогда… Не представляю своей жизни без нее! Какое благо, что мне не дано влиять на ход вещей, иначе я наломала бы дров и устроила настоящий бедлам, будьте уверены! Боже мой, опять сорвалось с языка… Помнится, старуха миссис Кадоган не выносила этого слова – „бедлам“ – и вечно отчитывала своих внучек за то, что они употребляют его в моем присутствии, когда я отлично знала, что минуту назад не они, а я сама употребила его… Ладно, все это в прошлом. И слава богу!»
