– Э, да что там! Великое благо – упокоиться с миром, только страшно мне иногда: настанет ли мир в душе моей? – Он направился к выходу и последние слова произнес, словно беседовал уже не с ней, а с самим собой: – Верно говорят: раньше или позже грех выйдет наружу. Кабы не ее участие в том деле, очистил бы душу и умер спокойно!
Элеонора не слышала его бормотания. Она смотрела на письмо, только что доставленное ей с просьбой ответить незамедлительно, – письмо от мистера Брауна. В этом не было бы ничего необычного (Элеонора ежедневно обменивалась депешами с душеприказчиком мистера Несса), если бы не вложенное в конверт распечатанное письмо, написанное до боли знакомым ей почерком: даже не будь на нем подписи – «Ральф Корбет», – она тотчас поняла бы, от кого оно. Слова расплывались у нее перед глазами, и потребовалось несколько секунд, прежде чем она смогла разобрать их. В словах выражалась несложная просьба, адресованная аукционисту, который взялся продать весьма ценную библиотеку покойного мистера Несса; его имя было указано в объявлении о распродаже, напечатанном в «Атенеуме»[24] и других подобных изданиях. Мистер Корбет извещал его, что не сможет присутствовать на торгах, но хотел бы заочно участвовать в них и за любую цену, какая будет назначена, приобрести редкое издание (фолио) Вергилия – в пергаментном переплете, с пометками на итальянском языке. Описание было исчерпывающим. Даже Элеонора, сама не великий знаток латыни, сразу поняла, о какой книге шла речь, поскольку когда-то держала ее в руках. Отыскать эту книгу не составляло труда. Аукционист переслал просьбу мистера Корбета своему нанимателю, мистеру Брауну, а тот – Элеоноре, чтобы испросить ее согласия. Мистер Корбет знал о предстоящей распродаже, но не о том, кому досталась библиотека мистера Несса, это было совершенно очевидно. Элеонора нашла книгу, завернула и перевязала ее трясущимися руками:
И вновь одна, и на столе раскрытое письмо мистера Корбета. Элеонора взяла его в руки и долго, до рези в глазах, смотрела на него. Казалось, клубок ее жизни внезапно размотался, и она вновь превратилась в молоденькую девушку. Потом наваждение прошло, но, вместо того чтобы уничтожить его послание (все любовные письма к ней были возвращены ему много лет назад), она снова отперла свой бювар и аккуратно убрала письмо в нижний ящичек, где хранились ее реликвии: присыпанная сухими лепестками розы записка ее отца, найденная после его смерти у него под подушкой, золотистый локон ее маленькой сестры и неоконченное рукоделие матери.
Старенький дорожный бювар, давнишний подарок отца, Элеонора возила с собой повсюду; правда, путешествовала она крайне редко. Но если бы судьба забросила ее на Новую Землю, она и там, впервые проснувшись на краю света, почувствовала бы себя дома при виде родного кожаного бювара. Элеонора повернула ключик в замке и удовлетворенно вздохнула: теперь она еще лучше экипирована для любого, сколь угодно экзотического пробуждения.
Через пару дней Элеонора простилась с Хэмли, но прежде заставила себя наведаться в Форд-Бэнк и обойти всю приусадебную территорию. Дав понять миссис Осбалдистон, что ей тяжело переступать порог своего старого дома, она не смогла отказать мистеру Осбалдистону, пожелавшему сопровождать ее на прогулке по саду.
– Видите, мы неукоснительно соблюдаем пункт нашего договора, запрещающий вносить какие-либо изменения, – с улыбкой сказал он. – Живем, можно сказать, в лесной чащобе. Честно признаюсь вам: будь моя воля, я бы все тут основательно расчистил. Но мы даже слегка проредить эти заросли не решаемся без высочайшей санкции мистера Джонсона. Ну а ваш старый приятель Диксон по пятам ходит за садовником, лишний прут для гороха срезать не даст! Такого преданного слуги я никогда еще не встречал. И работник исправный, надо сказать, хотя со своими особенностями – слишком старомодный для моей жены и дочерей, не всегда любезен.
– Не думаете расстаться с ним? – спросила Элеонора, ревновавшая Диксона к новым хозяевам.
– Ни в коем разе! Мы с ним большие друзья. Да и миссис Осбалдистон не захочет отпустить его, я уверен. Просто некоторые дамы ждут, что работник будет заглядывать им в глаза, а старина Диксон этой науке не обучен.
