Какой неимоверной гордостью преисполнялась мисс Монро, получив заграничное письмо! И пусть ее корреспондентка не обладала талантом живописать увиденное и не могла похвастаться какими-то особыми приключениями, взывавшими к подобному таланту; пусть по складу своего ума Элеонора скорее избегала ясной определенности в своих впечатлениях и оценках, а природная сдержанность не позволяла ей свободно поверять их кому-либо, даже такому близкому существу, как мисс Монро. Все это не имело значения для почтенной леди, которая с наслаждением зачитывала бы ее письма вслух перед собранием каноников во главе с деканом и вовсе не удивилась бы, если бы ради этой благой цели ее пригласили в здание капитула! Для кружка ее приятельниц, ни разу не выезжавших за пределы Англии и понятия не имевших о путеводителях Марри[26], но с похвальной охотой впитывавших любые новые сведения, Элеонорины исторические реминисценции и не блещущие оригинальностью наблюдения представляли живейший интерес. В те дни железная дорога еще не соединила Лион и Марсель, так что путешествие было нескорым, а когда вся компания добралась до Рима, обмен письмами тем более принял затяжной и нерегулярный характер. Однако все указывало на успех предприятия. Элеонора писала, что чувствует себя лучше, и каноник Ливингстон (очень сблизившийся после отъезда Элеоноры с мисс Монро, которая могла теперь беспрепятственно звать его на чай) подтвердил эту добрую весть, поскольку о том же сообщила ему в своем письме миссис Форбс. Между тем сам факт переписки между каноником и миссис Форбс обеспокоил мисс Монро. О чем они пишут друг другу, спрашивала себя старая гувернантка, изнывая от любопытства. И хотя Ливингстоны и Форбсы состояли в дальнем родстве по шотландской линии, она не представляла, что еще их связывает. Быть может, он таки сделал предложение Эфимии и получил от ее матери ответ – а то и письмо от самой Эффи, вложенное в письмо матери? Вместо того чтобы прямо спросить каноника, бедная мисс Монро понапрасну изводила себя. На самом деле каноник Ливингстон не думал ничего скрывать и легко удовлетворил бы ее любопытство: миссис Форбс написала единственно потому, что в предотъездной суете упустила какие-то детали, оставляя распоряжения относительно своих благотворительных дел. Не зная об этом, мисс Монро молча страдала. А спустя немного времени каноник заговорил о возможной поездке в Рим по окончании резидентства – как раз в пору римского карнавала, и мисс Монро в отчаянии распрощалась со своим любимым прожектом, на который возлагала столько надежд. Она чувствовала себя точь-в-точь как обиженный ребенок, когда чей-то пышный подол неосторожным взмахом опрокинет его игрушечный домик.
Между тем решительная смена обстановки привела к желанному обновлению всего строя мыслей Элеоноры. Впервые за многие годы она полностью отрешилась от прошлой жизни, почти что вернулась к себе прежней, в свою молодость, столь внезапно срезанную ножницами безжалостной судьбы. После той злополучной ночи она каждое утро встречала с чувством непроходящего страха и неизбывного горя. Но сейчас, просыпаясь в своей римской комнатке на четвертом этаже дома номер 36 по улице Бабуино, в окружении непривычных, но приятных для глаза вещей, она в первый миг с радостным изумлением смотрела на них, пытаясь свести концы с концами, а потом предавалась безмятежным воспоминаниям о дне вчерашнем, которые сменялись нетерпеливым предвкушением нового дня. Глубоко внутри у нее дремала унаследованная от отца артистическая натура; все новое, необычное завораживало ее, будь то ничем вроде бы не примечательная группа людей на улице, римский водонос-факкино в плаще на одном плече, молоденькая итальянка, идущая с корзиной на рынок или с кувшином от фонтана, – каждый предмет и персонаж сладко будоражили ее чувства, словно что-то смутно знакомое по рисункам Пинелли[27] и теперь вдруг представшее перед ней наяву. Она забыла о своем унынии, ее нездоровье прошло как по волшебству. Сестры Форбс, лишь по доброте душевной взявшие с собой в путешествие немощного инвалида с навсегда, казалось, потухшим взором, были сторицей вознаграждены зрелищем ее чудесного выздоровления, ее способностью от всего получать удовольствие, ее в чем-то комичными, в чем-то наивными изъявлениями восторга.
