— Чего она хочет от меня? Я ведь ничего не понимаю, мне страшно!
Фельдшерица, поливавшая мне руки, поставила пустой чайник на стол и дала полотенце.
Я вытиралась им и глядела на бабушку.
А она подошла к кровати и положила руку на животик девочки, та на мгновение смолкла и снова заверещала.
— Иди сюда, — поманила бабушка меня.
Когда я подошла, бабуля положила мою дрожащую руку на животик ребенка.
— Закрой глаза и осторожно пальчиками ощупай живот, — прошептала она.
Я, осторожно отодвинув подсохший огрызок пуповины, до меня уже дошло, что это такое торчит из пупка, начала ощупывать пальцами живот. И сразу почувствовала, что в одном месте он немного горячее, чем в других, и в этом же месте явно ощущалось небольшое округлое образование.
— Что это, бабуля? — шепнула я ей.
Но та повернула озабоченное лицо к молодой маме и спросила:
— Юлька, когда она сильней орать стала?
Услышав, что с утра, бабушка облегченно вздохнула и сказала:
— Ну, слава те Господи! Есть еще время..
Она положила снова руку на живот и положила сверху мою:
— Закрой глаза и смотри, — шепнула она.
Затем она начала медленно тянуть слова заговора
И я увидела! Увидела рукой, не глазами! Красноватое свечение появилось под бабушкиной ладонью и начало распространяться в глубь животика. Под ним проявилась та опухоль, которую я прощупала пальцем. Только сейчас она немного шевелилась, и до меня дошло, что это распрямляется кишка, которая в одном месте вошла вовнутрь себя
Заговор резко оборвался. Бабушка покачнулась и навалилась на меня.
Я вскочила и попыталась ее удержать, но если бы не фельшерица, мне бы, ни за что не удалось этого сделать.
— Аглая Никаноровна, — громко обратилась она к бабуле, — что с вами?
Та уже немного пришла в себя и оттолкнула нас в сторону.
— Фуу, — выдохнула она, — стара, становлюсь для таких дел.
Немного успокоившись, мы все уставились на девочку, которая спокойно спала рядом с ней.
В комнате сразу исчезло напряжение, Юлия села рядом с дочкой и пальчиком осторожно гладила ее по острой макушке.
В этот момент мне так захотелось быть на месте матери, нянчить эту кроху, что я не выдержала и непроизвольно протянула руки, чтобы взять девочку.
Куды руки тянешь? — улыбаясь, сказала прабабушка, — вот родишь свою, тогда и будешь тютюшкаться сколько влезет.
В этот момент я заметила взгляд, который кинула на бабулю фельдшер. В нем было столько зависти и восхищения. И мне уже не хотелось уезжать ни в какой город, сейчас я желала только одного, чтобы на меня хоть иногда смотрели так же, как сейчас смотрят на бабушку.
Обратно Кузьма Петрович вез нас гораздо тише и клубы пыли за нами не поднимались, поэтому многочисленные бабули и редкие деды, сидевшие кое-где на скамейках у домов внимательно провожали нас взглядами.
Когда вышли из машины, председатель загородил дорогу и сказал:
— Слышь, Никаноровна, не серчай на меня, я все помню, и отца своего, тобой спасенного и брата. Просто время такое, приходиться иногда говорить, что требуют, а не то, что думаешь.
Он покосился на меня и замолчал.
— Вот, — сказала ехидно бабушка, — в этом вся твоя натура сказывается, червоточинка в тебе Кузька имеется. Ежели не вытравишь ее, плохо дело!
Кузьма Петрович, досадливо поморщился и вытащил из кармана кошелек.
— Никаноровна, возьми, не побрезгуй, от чистого сердца даю.
Он протянул бабушке свернутую сторублевку.
Та испытующе глядела на него.
— А ведь и правда, — сказала она, наконец, — от чистого сердца благодарность.
Ну, раз так, приму я твои деньги. Пенсии мне страна не платит, не заслужила, так хоть люди поддержат. Пошли Лена, домой, — сказала она, — скоро обедать будем.
Когда мы зашли в дом, Кузьма Петрович, все еще стоял у забора, и чем-то размышлял.
Я сидела на боковом сиденье вагона и глядела в окно. Вид из него энтузиазма не вызывал, серое небо, мелкий дождь, говорили об одном — осень на пороге.
Напротив сидел молодой парень, он ехал на учебу в ЛИТМО и, узнав, что я буду учиться только в девятом классе, начал выделывался передо мной. Еще два месяца назад, я бы, наверно, смотрела ему в рот и слушала, затаив дыхание. Но сейчас за плечами были шестьдесят дней неустанного труда, и столько всего пережитого, что кривляния мальчишки меня нисколько не трогали.
До него это сразу не дошло, и он все хвастался, как хорошо сдал экзамены и в каком вузе ему предстоит учиться. Но для меня его треп был просто посторонний шум, под который хорошо вспоминалось прошедшее лето.
