За окном начинаются сумерки, бесконечно убегающие придорожные кусты постепенно бледнеют, зеленоватая тьма заполняет купе, и я слышу голос отца. Я так ясно слышу его требовательно-обиженную интонацию, что мне хочется заглянуть на верхнюю полку, чтобы проверить, что там действительно пусто. Но я продолжаю сидеть и смотреть на ее край, из-за которого вот-вот свесятся большие потрескавшиеся пальцы отца.
– Хочешь послушать про бабушку? – говорит он.
– Про бабу Зосю? – испуганно переспрашиваю десятилетняя я.
– Нет, про мою мать, твою бабку Тасю, – посмеиваясь, отвечает он.
Мы идем на родник к Слаломной горе за нашим домом, и сейчас у отца его хорошее лицо. Он только что вернулся из двухдневной командировки на водохранилище, и его обычно холодные серые глаза как будто потеплели. Я знала, что тепло это не задержится надолго, и старалась погреться в нем столько, сколько получится.
Дома никого не было, кроме меня (мать доделывала бухгалтерский отчет на работе в субботу, а сестра ушла к подруге), и отец взял меня с собой набрать родниковой воды в большую серую канистру.
– И про Езагаш расскажешь? – уточняю я.
– И про Езагаш, – обещает отец.
– Хочу.
Отец ерошит мне волосы, и я вздрагиваю. Он почти никогда не дотрагивается до меня.
– Твоя бабка Тася очень любила свою родную землю, – поучительным тоном начинает он.
Я оглядываюсь по сторонам и думаю, что люблю то, что от дома до горы можно дойти за пятнадцать минут. А еще больше люблю высоковольтные вышки на ее склоне: они похожи на скелеты великанов, которые продолжают держать серебристые потрескивающие провода даже после своей смерти.
– Когда им сказали, что Езагаш затопят, твоя бабушка сильно заболела и, пока все готовились к переселению, она просто лежала, но не на кровати, а в огороде, среди грядок, носом в землю. Никто не мог понять, что с ней такое. Иногда дед так и находил ее на грядках и принимал за мертвую.
– А она была мертвая? – со страхом спрашиваю я.
– Нет, она была живая, – продолжает отец. – Она вставала, кормила деда, скотину и снова ложилась на землю. Когда начинал идти дождь или там холодно становилось, дед ее насильно в дом затаскивал. Она вырывалась, кричала, кусала его даже иногда.
Я представляю, как бабушка, которую я видела только на фотографиях, кусает деда за уши, и мне не хочется слушать дальше. Но я слушаю.
– Черт его знает, сколько бы это все длилось, но земляки придумали, что с Езагашем надо попрощаться как-то по-человечески, понимаешь?
Я не очень понимаю, но продолжаю слушать отца очень внимательно. Пока я успела попрощаться только с подругами на лето, найденным во дворе мертвым голубем и дочитанной книгой про Щелкунчика, но никого из них не топили в водохранилище, так что вряд ли я понимаю, как правильно попрощаться с селом по-человечески.
– Устроили они праздник – расставание со своей землей, Днем села это всё назвали. Мне тогда лет пятнадцать было, я тоже помогал. Собрались у нашей школы, на холме, там еще черемуха самая вкусная росла, накрыли столы, еду, самогонку принесли. Ну выпили, понятно, песни попели, а потом стали танцевать.
Больше я не видел никогда, чтобы люди так танцевали, как будто землю протоптать хотели до самого ядра или там до ада, не знаю. Пылища такая стояла, ничего не видно. Как будто конец света какой-то наступил. А для села это он и был.
Бабку твою тоже привели, она сидела-сидела, а потом вдруг встала и тоже со всеми пошла танцевать. От плясок этих вся болезнь из нее будто вышла. Она ее в землю втоптала и больше потом не лежала.
Мысленно любуюсь пляшущей в пыли бабушкой и не могу понять только одного: если она выздоровела, то почему я ее так и не увидела.
– А почему бабушка в Дивногорск вместе с тобой тогда не уехала? – спрашиваю я.
– Да потому, что она очень любила свою землю, – отец как-то недобро усмехается. – Село мы, как тогда говорили, отпели, но ни в этот год, ни на следующий никуда не уехали. И с Езагашем мы прощались еще несколько лет, каждый раз – как в последний.
Вот представь только, каково это – знать, что вот-вот конец, а он все никак не наступает. Как на кладбище живешь, а сам ни туда ни сюда…
Отец замолчал, высматривая тропинку: летом склон Слаломной зарастает высокой травой, скрывающей родник. Я шла по следам отца, смотрела в его спину и ждала, когда он снова заговорит, чувствовала, что он готовится сказать что-то такое, о чем детям обычно не рассказывают. От этого еще неизвестного и не высказанного в воздух секрета по шее у меня бежали мурашки.
– Дед за это время помереть успел, бабка его похоронила, а потом и правда пришло время уезжать. Село понемногу пустело, вот только мать как будто никуда не собиралась. На все вопросы отвечала, что у нее все давно готово, надо только попрощаться.
А что готово – не понятно: корова в стайке стоит, куры шастают по двору, Полкан в будке заливается, иконы со стены не сняты, даже накидушки на подушках лежат.
