Пока я говорила с мамой, ненадолго стало легче, но, как только голос ее утек из телефонной трубки и вместо него появились нечеловеческие гудки, мне снова стало страшно и воздуха в квартире заметно поубавилось. Я смотрела на темнеющие за окном горы и быстро летящие белые облака и старалась дышать аккуратно, но быстро сдавалась и делала один судорожный глубокий вдох, который заканчивался ничем. В груди как будто что-то слиплось и никак не могло расправиться. Чем больше я думала о своем дыхании, тем страшнее мне становилось. Мне нужен тот, другой воздух, догадалась я, мне нужны женщины в белых халатах, терпеливые и ласковые. И если родители не хотят звонить в скорую, я позвоню туда сама, решила я и набрала «03».
– Я вас слушаю, – голос в телефоне оказался женским, но совсем не ласковым.
– Я задыхаюсь, – выпалила я. – Помогите!
– Сколько тебе лет, девочка?
– Десять.
– Значит, тебе десять и ты задыхаешься? – голос стал подозрительным, как будто в десять лет задыхаться было еще рановато.
– Да, – заплакала я. – Давайте я скажу вам адрес, и вы приедете.
Голос в телефоне замолчал, как будто что-то обдумывая.
– А у твоих родителей хватит денег, чтобы заплатить за такой выезд?
– Денег? – Это слово меня почему-то напугало: разговоры о деньгах в нашей семье обычно ничем хорошим не заканчивались.
– Денег-денег, – насмешливо повторил голос. – Выезд бригады скорой помощи стоит очень дорого, родители твои потом всю жизнь за него расплачиваться будут.
Услышав это, я бросила трубку: денег, чтобы расплачиваться всю жизнь, у моих родителей точно не было. «А вдруг матери и отцу придется заплатить и за этот звонок тоже?» – еще больше испугалась я и решила, что больше никогда не буду звонить в скорую.
Лежа на полу кухни, под телефоном, я представляла, что лежу на гладкой и темной поверхности воды, она покачивается и баюкает. Руки в мокрых белых рукавах осторожно тянут меня вниз, под воду, и я им не сопротивляюсь. Когда вода смыкается над кончиком носа, дышать становится легче. Странно, но под водой – легче.
«Утопленники заразили меня своей подводной болезнью», – буду думать я еще пару лет; «притворяется, чтобы привлечь к себе внимание», – будет думать сестра еще лет десять; «какие-то неврологические проблемы из-за сложных родов, но ничего страшного», – будет думать мать всю оставшуюся жизнь.
Спустя пятнадцать лет я узнаю, что это были панические атаки.
В Красноярске меня встречают не сестра и мать (они слишком заняты), а толпа кришнаитов. Они поют, стучат в бубны и пританцовывают. На самом деле они встречают, конечно, не меня, а какого-то своего гуру, который едет в соседнем вагоне, но это не мешает мне порадоваться такому теплому приему.
Я вытаскиваю чемодан на перрон под «Харе Кришна, Харе Рама, Кришна, Кришна, Харе, Харе», и мне становится как-то очень весело. Хочется самой подвигать руками в воздухе, как в восточных танцах, но, наверное, не стоит – я все-таки на похороны приехала.
Неожиданно среди благостных довольных лиц кришнаитов я замечаю недовольное лицо сестры. Она разглядывает их с брезгливым интересом и, не меняя выражения лица, идет ко мне.
– Привет, – говорит она. – Как доехала?
– Привет, нормально, – говорю я.
Хочу обнять сестру, но по ее выражению понимаю, что она прекрасно обойдется без этого.
– Ты же сказала, что у вас нет времени меня встречать.
– Ну, я думала, ты приедешь в день похорон, и тогда у меня правда не было бы времени ни на какие встречи. Но раз уж ты опоздала…
Пока мы едем в такси до Дивногорска, я жадно смотрю в окно, пытаясь вписать себя в место, из которого давно уехала, сестра деловито рассказывает про похороны.
– Думали, людей меньше будет, пришли какие-то его соседи, мужики с работы. Мама боялась, что еды всем не хватит. Ее и правда не хватило.
В голосе сестры звучит упрек, как будто это я пришла и сожрала всю похоронную еду.
– Странно, что она вообще занималась его похоронами, они ведь развелись, – игнорируя вопрос еды, говорю я.
– А кто бы ими еще занимался? Ты?
Мне нечего ей ответить.
– Было что-нибудь интересное? – перевожу тему.
– Да, – сестра оживилась. – Приходила женщина, с которой он жил какое-то время после мамы, помнишь?
– Эм-м, тетя Света?
– Ага.
– И что она?
– Плюнула на его могилу.
– Да ладно?! Охренеть!
– Да мы все там охренели от такого.
– Не могу сказать, что я ее осуждаю, – помолчав, говорю я.
– Ой, да сколько можно? – сестра вздыхает. – Могла бы его простить уже, он же умер. Мама расстроилась, кстати, сильно.
– Из-за того, что он умер?
– Нет, из-за того, что тетка эта на могилу плюнула.
Какое-то время мы молчим, машина петляет по извилистой горной дороге и, сделав очередной поворот, начинает спуск к Енисею. Это место, перед спуском к поселку Овсянка, всегда казалось мне неправдоподобно красивым. Река разливалась здесь особенно широко, выедая причудливые куски из берега. С высоты можно проследить ее путь среди гор до той точки, где она превращалась в серебристый ручеек, впадающий в небо.
– А ты сфотала батю в гробу? – не особо рассчитывая на ответ, решилась спросить я.
