Под сенью чайного листа [litres] полностью

– Я очень хочу познакомить тебя с Тиной, – говорит мне Шон, – потому что у нее могут быть идеи насчет твоего чайного блина. Пока мы ждем ее прихода, почему бы тебе не показать его Соса? Как знать…

Когда я достаю чайный блин из сумки и кладу на стол, Соса внезапно задыхается, а потом отбегает в сторону, словно увидела привидение.

Мальчик из Аркадии смеется.

– Бабушка… Она такая суеверная…

Старуха прячется за угол главного дома, выглядывает из-за него, вытирает глаза и снова исчезает. Шон смотрит на меня и пожимает плечами. Внучка наливает еще чаю, но все это как-то странно.

– Она плачет? Может, нам пора идти, – говорю я, поднимаясь.

Прежде чем Шон успевает ответить, старуха возвращается к нам и сердито обращается к нему.

– Она думает, что нас послал мой отец, – переводит он, растерянный так же, как и я.

– Твой отец?

– У моего отца долгая история отношений с этой семьей.

Старуха жестом показывает на гору и сыплет предложениями, обращенными ко мне.

– Она хочет, чтобы ты пошла с ней, – переводит Шон, явно редактируя сказанное. – Вы с ней вдвоем.

– Что ей нужно? – нервно спрашиваю я. Одно дело быть в глухой деревне с Шоном, но совсем другое – куда-то идти с безумной бабкой.

– Она сказала, что мужчины не допускаются, – отвечает Шон, но в конце его голос повышается, словно в вопросе. – С тобой ничего не случится.

Его слова не особо обнадеживают.

– Я не хочу никуда идти…

Одним движением старуха выхватывает у меня чайный блин и убегает! Не раздумывая, я бросаюсь за ней, но она гораздо сильнее, чем кажется. Она уверенно поднимается по узкой горной тропинке. Я намного моложе, но я не крестьянка и не привыкла к высоте. Мне приходится хвататься за ветки деревьев и за колючие сорняки, чтобы не упасть. Мы забираемся все выше и выше. Мне стоило повернуть назад через пять минут от начала погони, но теперь уже поздно, потому что я действительно нахожусь в глуши. В лесу. По земле разбегается паутина тропок. Обезьяны визжат. Птицы подают сигналы тревоги. Полчаса, час, больше. Я не могу потерять старуху из виду, потому что не только пропадет мой чайный блин, но и я сама безнадежно заблужусь. Мои легкие горят, бедра болят, и все, о чем я могу думать, – это мои мама и папа, как сильно я их люблю и какая для них будет трагедия, если я не вернусь домой.

Старуха останавливается на небольшой поляне, наконец-то мне удается догнать ее. Я задыхаюсь, но она в порядке. Она пристально смотрит на меня, крепко берет за руку и поворачивает к открывшемуся виду. Затем протягивает мне чайный блин и указывает на горы. Мгновенно я вижу весь этот узор – горы, террасы, ручей. От осознания у меня подгибаются колени. Неужели эта старуха – моя мать?

Нет, не может быть.

Она практически тащит меня вверх по склону. Мы карабкаемся и карабкаемся. Все это время она тараторит что-то похожее на «а-ма-а-ма-а-ма», время от времени останавливаясь, чтобы показать на свой живот, а потом на гору. Очень скоро тропинка исчезает совсем.

Впереди виднеется валун – тот самый волнистый круг, который я так хорошо знаю. Никому не удалось бы отыскать это место без карты, потому что оно хорошо спрятано.

Старуха убирает мой чайный блин себе под рубаху. Боком, как краб, огибает валун, а я следую за ней. Меня трясет, но я добираюсь до другой стороны.

Вековые камфорные деревья, укрывающие несколько чайных, создают над нами навес. Старуха достает чайный блин, но я и без нее вижу дерево, которое отмечено галочкой, – о том, что она значит, я гадала всю свою жизнь. Наверху какая-то женщина собирает листья. У меня моментально складывается впечатление, что за этой таинственной уединенной рощей хорошо ухаживают, причем, похоже, здесь бывают только эти две женщины. Я начинаю что-то чувствовать.

Воспоминания. Хотя у меня не может быть ни одного воспоминания об этом месте. Затем из глубины души всплывает ощущение любви, которое распространяется на все вокруг и дополняется ответными волнами любви, направленными на меня, окутывающими меня. Все это кажется мне невозможным. Я сбита с толку, потрясена.

Наконец женщина на дереве замечает нас. Ее глаза расширяются. Затем она становится такой неподвижной, будто ее сердце перестало биться, а мышцы разом одеревенели. Наконец она шевелится и начинает медленно спускаться, грациозно переступая с ветки на ветку. Коснувшись земли, она переводит взгляд со старухи на меня. Мгновение растерянности. Затем узнавание. Я тоже ее узнаю, потому что видела ее черты в собственном отражении.

Моя мама. Моя а-ма.