Лица Сашиного девушка не разглядела и после ничего, кроме шляпы, припомнить не смогла. В тот день она, как обычно, ползла в круглосуточный, когда подошёл к ней человек и, назвавшись в шутку «волхвом», не очень смешно, но очень доходчиво объяснил, что желает приобрести её серёжки. И сумму незнакомец назвал такую, что грех было отказываться: вазы без оглядки швырять о стены можно лет пять. И тем не менее – нашла в себе силы, ссылаясь на то, что серьги ей памятны, и вообще, почему она должна что-то кому-то продавать на улице, а у самой внутри дрогнула коммерческая жилка.
Но дальше что-то пошло не так. Вечные предподъездные бабки – парки – свидетели тому: возмущение не знает предела, кричат из черноты скворечников, звоните в милицию, охают, ахают, угрожать молодой матери! Они на её стороне! Дня за три до того-то за милу душу кости ей перемывали, куда, мол, тащится спозаранку и дитятку с собой тащит, дура безмозглая, расплодились бестолочи. Парки ведают будущее и прошлое, но им невдомёк, как соседи могут колотить по батарее в ответ на рёв младенца. Суровая сварщица Пестикова колотит газовым ключом, четыре часа сна, и снова на смену – варить, а тут – ор, панели хрущёвские тонкие с кулак – трясутся… с другой стороны по батарее грохочут стулом, проклинают – то профессор Желтозубов, не пойми чем, не пойми какой, бессонницей и без того страдающий, с третьей стороны бьют не вещами, но бьются сами – головами, это Кизляковы – алкашня, глава семейства – бывший моряк – до пенсии не дослужил месяца полтора: придрались к канистре солярки, выкинули как есть и глазом не моргнули на верную службу пред флотом в течение долгих, запил от несправедливости, запили, хорошо хоть квартирку урвал (на самом деле – две). Теперь – все у окон, всем совестно… Пауковна вещает: милиция, милиция! Явился на белом коне, в чёрном доспехе! С алым плюмажем! Ralliez-vous à mon panache écarlate! Чёрный стяг с белою розою! Стрелял из браунинга! Ударил мачете по голове! Подорвал на мине! Глубоководной! За шею придушил! Беззащитную! Да не было, кричит Лиловна, не было ничего, слепая ты дура! Не слушай ты её… Свободна, размахивая в воздухе невидимыми ножницами, – шляпа была, а мачете не было…
…давись собой, Уроборос. Расскажи-ка, как тебе удаётся себя не ненавидеть? Серьги в форме пожирающей себя змеи, серебряные – дешёвка. Тупая сука широких взглядов! Я, как сейчас, силой держу её голову в грязном фонтане, где полно окурков и какой-то зелёной пены, пока она вырывается и плещется во все стороны, я успеваю подметить несколько прожёванных жвачек и бутылку «Ессентуков» с дыркой. Пусть для правдивости сожрёт пару бычков, пойдёт на пользу, к ней как раз подплыл один – обляпанный помадой…
«Зачем?»
«Ну правда».
«Такая показуха».
Я её не убивал и здесь не поэтому. Я лишь выраженный вслух императив – никакой свободной воли, не останется ничего потаённого (всё останется потаённым), тварь, жри бычки, я подгоняю – недокуренные – ладошкой к мерзкой пасти, пока бабки орут милицию, начинают потихоньку из выбитых окон и прочих дыр высеиваться поднятые криком вместо будильника горожане, вы все – следующие, на очереди; с неё хватит, на секунду отвлекаюсь, мельком – на ребёнка, а тот… смотрит на небо с фаянсовым спокойствием, и глаза его – чистая стеклянная форма, не испачканная содержанием. И вдруг… что такое в глубине простыней? Это же кукла. Кукла! В сердце Сашином что-то больно зажгло, я хватаюсь за грудь, девушка падает на землю и, жадно заглатывая воздух, рвёт на себе волосы.
«И всё? Этому суждено завершиться так?»
Нет. Конец у всех один. Дрожь пробегает по спине. Вспышка озаряет испуг на всех одновременно лицах, каждый раз будто впервые: всё обращается в рёв, разбивается на модальности, разбредается по нотному стану нелепым диссонансом на стыке осмысленности звука, на секунду замирает над клавишами мироздания, чтобы затем сойтись в скрежете разом лопнувших струн. Все двадцать шесть мер пространства разрешаются в самодовольном беззвучии.
«Неужели до тебя только дошло?»
«Хочешь сказать, ты не отличил живого ребёнка от игрушки?»
Думаете, я приписываю себе лишнее? Она, повалившись наземь, пытается отдышаться, захлебываясь тишиной, рыдает, в то время как всё утопает в свету. Про себя отмечаю: эстетика, красота в каждой секунде, точно видение… этот образ чем-то даже похож на
И снимаю с неё серёжки, медленно и очень аккуратно, через платочек, чтобы не оставлять отпечатков, отправляю улику в зиплок. Затем кидаю сверху туго скрученную пачку денег. И снимаю с неё серёжки, медленно и аккуратно, убираю в зиплок. Затем кидаю туго скрученную пачку денег. И снимаю серёжки, очень аккуратно. Затем кидаю пачку денег. И серёжки, очень аккуратно. И деньги. Серёжки. Деньги. Серёжки.
Не пытаюсь ли я таким образом купить последнее место в вагоне, насилием произвести неизгладимое впечатление, чтобы остаться в конечном итоге не в вакууме, а в чужой памяти?
