Предметы: в ходе масштабной перестановки меняется их привычное месторасположение. Там, где тебе и до этого было непросто вздохнуть полной грудью, появляются кроватки, в три этажа выстраиваются комодики, стульчики, игрушки и прочая эклектика стеснённого обихода, и через всё это нужно внимательно переступать, чтобы не сломать ногу, всё это нужно огибать, чтобы не допустить прямого столкновения и последующего затопления. Ты едва дыши-шишь, коротко и быстро дыши-шишь, в до-диез миноре пританцовываешь, в поисках нужной кухонной утвари дыши-шишишь. От тебя же требуется неразборчивая безмятежность сновидящего – это зовётся благочестивой осознанностью.
– Кто я? Кому принадлежат эти слова? И ещё этот голос?
Всё вокруг неожиданно (вполне ожидаемо, но от этого вдвойне неожиданно) приобретает новые свойства: доселе неприметные розетки наполняются смертельной опасностью, керамика вспарывает плоть осколками, всякая мелочуга застревает в горле, шнурки, словно петли, вьются вокруг шеи, дверные ручки, как долото, метят в родничок. Новые запахи вводят обоняние в ступор. Открывается маленьковость одежды: неужели носки и шапочки способны быть настолько крошечными и в то же время выполнять свои привычные функции? В голове не умещается! Навязчиво лезет под нос собственная небезупречность, излишняя раздражительность. И тут же – изменчивость, и вслед за ней – невозможность зафиксировать важные мгновения, привыкнуть к ним, осознать, переварить. Суетливый поток вокруг, в котором я тону. Пока тянешься за одним, проседает другое, и вот ты уже среди ночи тащишься по улице, выдаивая из себя двадцать пятый час в сутках.
А самое пугающее – меняется моё тело: растягивается, разбухает, сочится, блёкнет, сцеживается. И тем не менее не умирает. Живёт, размазывая по циферблату своё томительное разложение. Естественные роли целенаправленно истребляют то, что зовётся личностью, границами, свободой, – об этом со всех сторон горланят эксперты, блоги, форумы, бьют тревогу, нагнетают атмосферу, но я… не ощущаю этого полноценно. Обстоятельства меня топчут, месят, выжимают, но я замечаю лишь заголовки без содержания, и то – после захода солнца. Должно быть, гормоны. И здесь обман. Я просто хочу спать.
Вивисекция: сколь много органов удастся вытащить из меня крошечному палачу, прежде чем во мне окончательно угаснет ликование жизни и я превращусь в статичную сереющую оболочку? Неочевидность ответа на этот вопрос подталкивает к патологическому страху перед секрецией, на которую отныне столь богато моё туловище. Но страх этот, и тот – не настоящий, а какой-то картонный. Голос же внутри твёрдо стоит на своём: поскорее бы, поскорее бы! Я просто хочу спать.
Я не помню, что значит сон: в какой-то момент он незаметно сменился поверхностным наваждением, которое, по сути, не является полноценным сном.
Я не помню, что значит бодрствовать: будто этот наивный период моей жизни закончился и впереди лишь чистилище, целиком и полностью выложенное из «ъ». Я просто хочу спать.
Угомонился? Ага, конечно. Скопление энергии, сжатие пружины, которая при разжатии изойдёт режущим сознание воплем, в ответ на это хлынет из груди, и разум зальёт окситоциновой нежностью (долгом). Иллюстрация естественной человеческой беспомощности, которая является обязательной отправной точкой личности, определяющей все последующие комплексы и устремления. Оно мыслит отдельно от меня, оно делает выбор, как пошевелить рукой или ногой самостоятельно, без моего участия. И с каждым часом степеней свободы становится всё больше. Глазки открываются и тут же с бесконечным удивлением въедаются в абажур, будто нет ничего более содержательного в этом мире. В этих глазах больше, чем предложила вся музыка за последние пятьдесят лет, да что уж там, вся культура.
Мгновение, но тем не менее отчётливо чувствую зависть по отношению к ребёнку: тоже хочу жить так, чтоб всё вокруг без исключения сияло лунным светом, хочу приобщиться к таинству всякой вещи, порвав связь с привычным её положением в бытовых координатах, не завтра, не где-то далеко-далеко, а прямо сейчас – пульсировало потаённой жизнью: ущипнёшь взглядом струну, и душа пускается в бергамаску. Волос на махровом рукаве халата, нездоровая припухлость моего лица, повидавший виды фикус в краешке зеркала, любимая конфорка на плите, протяжный вой дверных петель – всё так и просит диалога, желает и может быть услышанным, будто клавиши фортепьяно, и только от остроты слуха и мастерства/бездарности исполнителя зависит, гармонично ли зазвучит мелодия или упрётся рылом в диссонансы. Изо дня в день одно и то же. Мне просто нужно поспать.
«Ну и голосистый же у вас! Будет в опере петь!»
