Под синим солнцем полностью

Успешная – это, конечно, громко сказано. Учиться толком не получалось, ничто не усваивалось по наитию, приходилось прикладывать усилия, чтобы внимание не разбредалось по пустякам. И всё это копилось, копилось, пока однажды не зазвучал отчётливо уязвлённый голос бесполезности, не финансовой даже и не общественной, а именно предметной.

«Мир не поддастся тебе!»

Ага, понятно. Чувство творческой импотенции повисло над крошечной фигуркой, нечленораздельно взывающей к самостоятельной ответственности за свою жизнь.

– Ответственности за что?! – восклицает Надя, но рядом Саши нет, вышел же за кофе.

– Вопиющий обман и высокомерное отрицание, пропитанное самоуспокоением, ложный контроль над ситуацией, которая уже давно проглотила тебя с потрохами, – вот что это! Да, прошлое никуда не деть, но все лески, связывающие людей, так или иначе со временем растягиваются и рвутся, нужно затрачивать значительные ресурсы, чтобы поддерживать связь… – монотонно произносит голос из левого верхнего угла, откуда в лицо ей бьёт слепящий луч, который не может исходить от люстры, всё это время он принимался за нечто само собой разумеющееся.

Словно пробудившись ото сна, Надя вдруг вскочила с кровати и своей обнажённостью положила конец возмутительному спокойствию. Простой салат в твоём исполнении полетел в стену, слегка шатнув подвешенную на незаметных тросах декорацию. Лишь пара креветок прилипла к.

– Кто здесь?

– Это я, не бойся. Сейчас тут только я, – ответил ей голос мальчишки.

Надя стыдливо укуталась в покрывало. Давненько она не испытывала стыда.

– Да и тебя тут быть не должно, по-хорошему, – продолжил он.

– Что происходит?

– Ничего. Буквально ничего.

Пока мальчишка спускался по скрытой лестнице с характерным откликом металла, у неё нашлось полминуты, чтобы с ужасом принять фальшивость комнаты, целиком и полностью собранной из картона. Как же это так?

– Почему ты не сбежала?

– Всё поддельное!

– А ты как хотела? Ничего настоящего давным-давно нет. Ты разве не в курсе?

– Не в курсе чего?

– Всюду поддельность, эта зараза вплетается в чужие истории, подмешивается в прошлое, маскируется твоими воспоминаниями, чтобы выведать о тебе правду. Она способна принять любой облик, чтобы выгнать тебя.

– Откуда?

– Из твоей жизни. Не обнаруживала ли ты в последнее время в своей жизни чего-нибудь, чего там быть не должно?

– Тебя, например? – в отчаянье воскликнула девушка.

– Думай лучше, это может быть какая-то мелочь, в которую ты слишком быстро поверила, – он вновь говорил, не шевеля губами. – Поддельности необходимо занять твоё место, и рано или поздно она добьётся цели. Без тебя у неё нет своей собственной истории, нет языка, нет нации, нет личных черт, она ни на кого не похожа и ничего не желает. Про неё нельзя рассказать – сам рассказ производит её в ту же самую секунду, когда звучит в голове, она – ось зет, глубина, которая тут же исчезнет, стоит вниманию ослабнуть. Она – это другая ты и другой я, в других обстоятельствах, в каких угодно, только не в наших – она перебирает все возможные варианты всех возможных решений. Она пишет письма, на которые мы не решились бы сами, пишет-пишет и… отправляет. Ты часто слушаешь радио?

– Почти никогда.

– Не обязательно радио, может, просто случайный стрим.

– Допустим.

– Представь, ты включаешь произвольный стрим, а там – она. Как с газетой! Выглядываешь в окно, слышишь несколько мимоходом брошенных фраз – это она. Надписи на стенах, обрывки газет… Все мы хотим быть частью чего-то большего, но чего именно? Подумай – вся эта совокупность и есть она. Её зовут разными именами, но все ошибаются. Ведь даже причислять ей какие-то злые намерения в корне неверно. Скорее, это патологическая болезнь, характеризующая стремительную успешность нашего вида.

– И вы ищете её… эту поддельность?

– Получается, так.

– Не логичней ли спрятатьсяубегать?

– Мы бы с радостью, но здесь бежать «от» и гнаться «за» – это, по сути, одно и то же. И стоять на месте мы не можем: наши жизни уже украдены ею. Теперь и мы лишь вспышки в чужих воспоминаниях, части декорации, что по стечению обстоятельств очутились в твоей персональной темнице. Просто потому, что от наших – ничего не осталось. То же самое грозит и тебе, – преспокойно произносит мальчишка. – Мы наказаны быть обслугой в чужих представлениях. Всё принесено в жертву, но, честно говоря, это сложно назвать великим жертвоприношением.

– И что предлагаешь мне делать?

– Теперь уже поздно что-то предпринимать. Смотри в оба, – пожал плечами мальчишка. – Если есть кино, значит, есть и зрители.

Кофе хотца, не могу. Не могу!