Он устало отвернулся, зря только тушил свечи, теперь снова зажигать. Без задней мысли достал из ящика стола специальную зажигалку для свечей с длинным носиком и принялся зажигать: раз, два, три… закончив, он вздохнул и в приподнятом настроении подошёл к серванту, в котором хранился ценный фарфоровый сервиз, открыл очень аккуратно, через тряпочку взял третью по счету чашечку из сервиза и… швырнул на пол. Чашечка разлетелась вдребезги; посвистывая, он вслед за нею плюхнулся на пол с подсвечником, долго возился в месиве воска, пока не собрал все до единого осколки, похожие на крылышки моли, включая самые мелкие, разложил их по центру рабочего стола, надел перчатки, специальные очки, респиратор, достал антикварные латунные весы с гирьками, несколько ёмкостей с природными растворителями, драгоценный лак дерева породы
Вдруг в окно тихо-тихо постучалась птица, а птица – не птица, а рука, измазанная гуталином, с прилепленным белым хвостом, и две бусинки вместо глаз. В клювике у нее болталась бумажечка, обёрнутая алой шёлковой нитью.
– Так, сорока-белобока, не прошло и года! Добудь мне ещё кое-какую справочку…
Всё чаще витал старик где-то неподалёку от своих чашек и всех тех чашек, которые ему только предстоит разбить и склеить. Все заботы в процессе перемещались на второй план, а мысли, посредством кинцуги, устремлялись к тихим далям, стекая мимо прожорливости Сатурна и безбрежности Урана, туда, где количество перестаёт иметь хоть какой-то смысл и все бессметные полчища звёзд – одна звезда – простая точка, бесконечная во всех отношениях: с одной стороны, содержит в себе всё одновременно, а с другой – является в ночи той самой неделимостью, из которой состоят все задачки из учебника физики. И при этом она – точка – одна, и это даже не две стороны монеты, у точки ведь только одна сторона, и слепое созерцание Суфлёром её совершенства могло длиться часами. Для этого даже не нужно спускаться ни в какой подвал, открывать ржавыми ключами двери.
Саша закрыл ноутбук. Всё исчезло без лишнего шума, и потому он сейчас рядом с Надей, а она рядом с ним. Чтоб не ходить кругами, не выстраивать в голове маршруты, не сидеть сложа руки, в тысячный раз оживляя воспоминания, вот оно – наше тихое счастье, взяться за руки и не оглядываться. Как бы намекнуть ему, что я так ничего и не увидела, кроме зависшего экрана?
Вещи разбросаны вокруг, лампа пряным светом заходит неспешно за горизонт, молча навожу порядок, ещё больше разбрасывая вещи, свесились волосы на лицо, он рассказывает о том, что движение в одном направлении – это то-то, то-то, то-то, ну вы понимаете, – зеркало мыслей.
– Не совсем, – отвечаю ему.
– А тебе никогда не казалось, особенно часто такое бывает в предрассветные и постзакатные часы, будто всё вокруг – это ты сама?
– А что, может быть иначе?
– Искажённые карикатурные образы: соседи, родители, дети, нервные начальники, бобики и тишки – не кто иной, как?..
– Ну да.
– …глаза, которыми они видят, рты, которыми мямлят искорёженные наставления и громко бросают на ветер слова, мечты, даже комок в горле и кирпич на голову – всё подписано одним и тем же именем. Не обнадёживает эта гордыня, за которую ангела вышвырнули к нам на землю…
– Не мели чушь, – бросаю, стряхивая локоны с матовых скул.
Он послушается, но заметит:
– Уборка – не твоё. – Погрузимся ненадолго в тишину, а в тишине снова что-то неугодное лезет на ум.
– Хочешь сказать, что твоя Тамара – это моя сестра, моя Тамара?
