– Сестра? Я говорил уже, мне выдавали письма в бархатных конвертах, и если, ведомый искушением, я решался их открыть, то поначалу оказывался здесь, в этой самой комнате, на этой самой кровати, лёжа в обнимку с ещё незнакомой – тобой. Иногда я смотрел в окно и видел тебя, иногда звонил в дверь, а ты её безропотно открывала. Я рассказывал тебе то же самое, что рассказываю теперь, слово в слово. Представляешь, какой эффект подобное производило на заплутавшего в потёмках подростка? Написанное не могло с первых строк не внушить мне необходимость тебя. Само будущее вынуждало меня искать тебя. А ещё чёртовы амбиции следака: как же просто им удавалось манипулировать мной! И чем старше я становился, тем сильнее проявлялись симптомы зависимости: почти каждый день я возвращался в кофейню, к тому моменту ставшую неотъемлемой частью жизни, о которой принято без какого-либо злого умысла умалчивать. Я брал больше кофе, иногда по три-четыре кружки, и вместе с этим содержимое конвертов начало уводить меня в сторону от тебя. Никогда не забуду кошмар, случившийся со мной наяву: после первого в жизни перелёта, который длился без малого восемь часов, я валился с ног и не мог сообразить, где нахожусь; состояние усугублялось тем, что даже после захода солнца невозможно было продышаться раскалённым воздухом, в котором смешались, казалось, все запахи мира; когда прогремели первые взрывы, я, как сомнамбула, наблюдал за лихорадочным мельтешением людей на фоне грандиозного вокзала в индо-сарацинском стиле, затем началась стрельба, паника, люди буквально лезли друг другу на головы, ломали шеи, выдавливали глаза; хаотичные выстрелы рикошетили над головой, обезумевшая плоть толпы огибала меня, как если бы меня не существовало вовсе… в том письме, как и в последующих, мне было поручено наблюдать. Я неожиданно мог очутиться в любой точке мира, стать свидетелем немыслимых по своей жестокости событий, никакими другими полномочиями я наделён не был. Как связаны между собой массовые катастрофы и наша близость? Всё чаще и чаще я вынужден был послушно наблюдать акты насилия, теракты и природные катаклизмы, оставаясь при этом незамеченным. От меня требовалось не вмешиваться, и я не смел ослушаться, чтобы не потерять твою нить. Но сейчас я задаюсь вопросом: разве может пролитая кровь не омрачить эти хрупкие минуты, что я пронёс с собой через взросление и войны? Вот я наконец тут, а снаружи… снаружи погибель и её неотвратимость и моя немая причастность к аду во плоти. Понимаешь, ад и рай не противоречат друг другу, без какого-либо монтажа или скрепок они сосуществуют плечо к плечу в моей опухшей от количества улик и бессмысленных пыток голове, которой и самой впору было бы обнаружить себя в петле. А может быть, я не исключаю, это уже свершилось. Но такова цена за то, что я могу быть здесь хоть недолго, пока глаза бегут по странице. В эти мгновения счастья я не слышу стонов родного города и трупного смрада. Но рано или поздно я дочитываю до конца и, прежде чем начать сначала, вынужден погружаться в вакуум настоящего. И где, где я себя обнаружу – всегда загадка. В пути, в полёте, в падении, задыхающимся в ледяной воде, в пылающем здании, с руками по локоть в чужой крови, погребённым под слоем горячей ещё земли… И что хуже всего: когда я не смотрю на эти злосчастные буквы, я не помню, кто ты, и это вполне логично, как я могу помнить своё будущее? Это противоречие легко складывается с любой действительностью, какой бы ужасной она ни оказалась. Как специально: бумага чрезвычайно тонка, исписана самым твёрдым карандашом, чтобы как можно скорее прийти в негодность, смяться, покрыться дырами, выцвести. Я, может, и не хочу возвращаться, не хочу переступать порог этого проклятого места, но ради продолжения вынужден. Я пытался самостоятельно найти тебя, я искал имена, пропускал их через себя, тысячи имён, тысячи пустых зеркал, я честно брал в руки карандаш и бумагу, в которой нет недостатка, и писал тебя, но у меня не получалось ничего достоверного, кроме белого шума и насмешек. И я вынужден вновь искать дорогу в кофейню, вновь требовать неизменно чёрный кофе (это условный знак), торопиться в парк, на скамейку, распечатывать конверт трясущимися руками и въедаться в плоть чернил, чтобы на последней странице оказаться здесь, рассказать тебе это.
– Хватит.
– Кофе хочется…
А за окном тем временем зачиналась нездоровая пурга, охваченная равномерным синеватым свечением, комнатка же в ответ на это превратилась в подобие «Норы», а мы с Надей, соответственно, в цитату из «Котёнка по имени Гав».
Зимней осенью, летней зимой. Надежда – яд из ядов, дурманит мысли, выгоняя из реальности в мир воображения, где всё почему-то делает тебе поблажки, заставляет обманываться, подтасовывает вопросы, на которые ты заранее знаешь ответы. Надежда – порождение робости; всегда ты спотыкаешься о неё. Как же так вышло, что вполне успешная студентка провалила вдруг экзамены и, даже не пытаясь пересдать, забрала документы?
