– Перестань его так называть, – хихикает она и, вроде бы, не замечает моей заинтересованности. – У Эзры какие-то дела. Он никогда не посвящает в подробности. Просто говорит, что будет отсутствовать некоторое время.
– Ммм… Понятно… И ему не интересно, как тут без него все… Эм… Движется?
– Все отлично движется. И он это знает. Поэтому и позволяет себе отсутствовать неделями.
– Такой себе босс…
– Ты просто мало его знаешь, – Стенли заканчивает с последним стаканом и собирается уходить, но я останавливаю ее своим вопросом:
– А ты давно его знаешь?
– Уже лет шесть. Как открылся этот бар.
– Ты здесь шесть лет? – замираю с открытым ртом напротив Стенли.
– Ну да, – ее красивое лицо снова трогает улыбка. – Мне нравится это место. Мне нравится моя работа. Мне нравится Эзра, – фыркаю на его имени и наиграно закатываю глаза. – Серена, он, правда, не такой, как ты думаешь. У него просто слишком тяжелая жизнь. Извини, я не могу сказать большего – это не мои секреты. Но он мой хороший друг. Он всегда готов помочь. И каким бы жестким, гадким, хамоватым он ни был, это все напускное. В общем… Он вовсе не дьявол. Надеюсь, ты сама это когда-нибудь узнаешь.
– Надеюсь… – выдыхаю я и тут же сталкиваюсь с вопросительным взглядом Стенли. – Ну… Надеюсь, что ты права, – по-идиотски усмехаюсь, но это не стирает с ее лица хитрого прищура. – Ладно, Стен, пойду я. Оставляю тебя сегодня одну.
– Отдохни и выспись за меня тоже, малышка, – она приобнимает меня и чмокает в щеку, а я отправляюсь на свой заслуженный выходной.
На некоторое время Бостон перестает крыть зимним ливнем. От наступления темноты меня отделяет еще пара часов, которые решаю уделить умиротворению своей души, чтобы из мыслей исчез образ татуированного алкоголика, а ноги перестали слишком часто сжиматься.
Захватываю из дома гитару и тащусь на старенькой Тойоте в порт на свое место на дряхлом диване. Там, как всегда, пусто и ветрено, значит, никто не услышит моего пения.
– Мудрецы говорят, – запеваю я. – Что лишь глупцы спешат. Но я ничего не могу поделать с любовью к тебе13, – пальцы ложатся на струны гитары так, как когда-то ложились у папы, так, как когда-то научилась я сама, потому что не успел научить он. – Остаться ли мне? Будет ли это грешно, раз я не могу ничего поделать с любовью к тебе.
Слезы наворачиваются раньше, чем я успеваю дойти до припева.
Я так скучаю.
Когда ушел он… Когда его отобрала болезнь… Именно в тот момент ушло и счастье из семьи. Именно тогда. Теперь я это осознаю. Не в тот момент, когда Бриан впервые коснулся моей кожи ножом. Не тогда, когда мать в это не поверила. Не тогда, когда мои крики приглушались подушкой, а она делала вид, что ничего не слышала. Как-никак любимый сын не мог быть чудовищем. А вот нежеланная дочь вполне могла оказаться больной на голову фантазеркой или ранимой девочкой с неустойчивой психикой.
Но все началось гораздо раньше. Именно в тот день, когда папы не стало. Ведь кроме него меня в этой семье никто никогда не любил.
Я смахиваю слезы и успокаиваю струны гитары резким хлопком по ним.
Хватит.
Я не та слабая девочка. Я просто позволила себе минутную грусть, чтобы отвлечься. А сейчас я снова соберу себя по кускам. Снова запихну гитару в чехол и уйду домой. А Бостон снова накроет осточертевший дождь.
И все идет по плану. Бостон мокнет. Старая Тойота довозит меня до дома. Гитара лежит в покое на заднем сидении. Но я не выхожу из машины. Я снова застываю и хочу забиться под приборную панель, потому что в этот раз у моего крыльца стоит тот, от которого по коже не просто пробегает дрожь. Нет. Она ломит позвоночник своим холодом, а шрамы на теле снова начинают гореть.
