– Эзра… – Серена выворачивается из моих объятий, отползает в сторону и поджимает колени к груди, натягивая на них мою широкую футболку. – Он… Я… Я не смогу… – закрывает руками лицо и утыкается лбом в колени. – Я никому не рассказывала. Даже Юджину… – шепчет в свои ладони. – Ни одной живой душе. Даже на исповеди в церкви.
Сегодня Серена кажется такой хрупкой, такой уязвимой, как будто, если бы сейчас я сжал ее в объятиях, она бы и вовсе рассыпалась под моими руками.
А она ведь всегда казалась мне сильной. Несносной и твердой. Как и я сам. Грубой и решительной. Каким пытался всегда выглядеть и я. А по факту в этой комнате оказались две искалеченные жизни. Два побитых, но не сломленных человека, которые однажды приняли решение замолчать. Утопить в себе свое прошлое.
Я смотрю на нее, на длинные волосы, рассыпавшиеся вдоль согнутых ног. Смотрю, как на гладких локонах переливаются теплые огоньки, аккуратно касаясь ее сомкнутых на коленях рук, и твердо знаю, что
– Подожди, – встаю с пола, и Серена тут же поднимает на меня взгляд.
– Что ты делаешь? – шепчет она, наблюдая за моими действиями.
Я подхожу к елке и выдергиваю из розетки гирлянду, погружая гостиную в полный мрак, в котором едва проглядывается ее силуэт. Затем возвращаюсь обратно к Серене, опускаюсь на пол у ее ног и ложусь рядом с ней на плед.
– Зачем ты…
– В темноте можно отыскать слова. И в ней не лгут, – беру ее за руку и безмолвно призываю лечь рядом.
Серена медлит всего секунду, потом сползает ниже и устраивается возле меня, смотря в потолок. Она делает глубокий вдох. Я крепче обвиваю ее тонкие пальцы. И она начинает говорить:
– Когда я была маленькой, Бриан был моим рыцарем… Но уже в двенадцать я узнала, что рыцарей не существует. Это все – обман. Я не принцесса из сказки, а он никогда меня не защитит. В двенадцать я узнала, что значит быть преданной близким человеком. Тем, в ком души не чаяла. Тем, которого любила всем сердцем. Особенно после того, как папы не стало. Он всегда обещал защищать меня. Он говорил, что будет моей каменной стеной. И он ей стал. Стал той стеной, за границы которой я до сих пор не могу выйти.
Не знала, что в темноте возможно что-то отыскать. Особенно слова. Но как только Эзра погасил свет и лег со мной рядом, история о наивной девочке и не самом доблестном рыцаре полилась из меня рекой. Как потекли и слезы. Их не было видно, но я знала, что Эзра слышит, что я плачу. Меня выдавала эта предательская дрожь в голосе и окрасившая его хрипотца.
Но спасибо Эзре, что не подал вида. Спасибо, что не перебил, не попросил успокоиться и не начал утешать. Он лишь крепче сжимал мою кисть и перебирал холодные пальцы в своей горячей руке.
Когда-нибудь я перестану плакать. Но в эту минуту мне кажется, что сегодня, здесь, на полу и возле его груди, в которой слишком рьяно бьется сердце, я могу быть самой собой. Могу дать слабину и размякнуть. На самое маленькое мгновение, которое никогда себе раньше не позволяла ни с кем другим.
Все нормальные люди в новогоднюю ночь веселятся, поют песни и поджигают фейерверки, а ненормальная Серена Аленкастри плачет и исповедуется татуированному Дьяволу. Лучшего сценария невозможно было придумать для таких психопатов, как мы.
– Серена, – Эзра поворачивается набок, и я не вижу, но чувствую, как он смотрит на меня сверху вниз, потому что я забилась где-то у него под мышкой.
– Не смотри на меня.
– Я все равно ничего не вижу.
– Не ври. Дьявол видит даже в темноте, – шутить идиотские шутки, когда ресницы еще не высохли от слез, вполне в стиле такой шизанутой, как я. О боги, кажется, мы действительно с ним похожи.
– А ты даже в темноте остаешься занозой в заднице, – он резко сползает ниже и оказывается напротив моего лица. – Иди ко мне.
Не спрашивает, а притягивает меня к твердой груди и обнимает за плечи. Я утыкаюсь носом в его шею и глубоко вдыхаю, прикрывая мокрые глаза.
– Почему твоя мать ничего не сделала? Как она могла допустить? Как можно было закрывать на такое глаза? – Эзра не выпускает меня из объятий, и я отчетливо слышу, как барабанит в груди его сердце.
– Глаза можно закрывать на все что угодно, лишь бы твой любимый сын не оказался настоящим садистом.
– Но он и есть блядский садист! – не выдерживает Эзра и подрывается с пола, принимая сидячее положение. Он и так слишком долго безмолвно терпел мою исповедь. – Его еще тогда надо было закрыть в психушке!
– Но ей было удобнее считать меня психически неуравновешенной, чем признать то, что ее сын – изверг.
