За моей спиной усмехается Шейн, и я резко оборачиваюсь к нему, но он лишь закатывает глаза, будто устал от моих даже беззвучных угроз.
– Принес письмо? – прохожу вглубь кухонной зоны и зажигаю свет над барной стойкой. Шейн неторопливо следует за мной.
– Вот оно, – вынимает из внутреннего кармана пальто старый конверт, который когда-то давно, наверное, был белым или нежно-розовым. Джейд любила этот цвет. – Я не открывал его уже больше десяти лет…
Он кладет конверт на столешницу, и мы оба утыкаемся в него взглядом. Тишина начинает давить и отбивается звоном в ушах. Пространство огромной комнаты сокращается до ярда. Потом до фута. Я не дышу.
На этом клочке бумаги то, чего я не знаю о Джейд. Но она говорила, что рассказывала мне все. Что я могу там обнаружить? Хочу ли этого? Нужно ли мне то, что хранит в себе письмо? Я не уверен.
А вдруг то, что я узнаю, омрачит память о ней? Вдруг там то, чего я так хотел десять лет назад, но не имел права требовать? Что, если она и вправду любила меня? Хочу ли я знать это теперь?
К черту.
Я дергаюсь к шкафу с коллекцией ви́ски, достаю любимую бутылку и плескаю себе в рокс.
– Будешь? – спрашиваю, не оборачиваясь.
– Не прочтешь письмо?
– Ты прочти, – опрокидываю порцию залпом и плескаю еще.
– Да, буду, – тихо отвечает Шейн, и я достаю второй рокс, возвращаюсь к барной стойке и ставлю перед ним полный стакан.
Шейн делает глоток и распечатывает письмо. Его руки трясутся. Как и мои. Я крепче сжимаю рокс и отхожу от стойки на пару шагов к панорамным окнам. Фокусирую взгляд на размытых огнях ночного Бостона. Снова идет дождь. Как же он, мать его, осточертел.
– Мой милый Шейн, – я делаю глоток и закрываю глаза под голос брата.
Шейн замолкает, а я не замечаю, как высушил стакан до дна. Кажется, все это время я даже не дышал. Не моргал. Не шевелился. Я застрял в прошлом и буквально слышал ее голос.
Зажмуриваюсь изо всех сил и прогоняю скопившиеся в уголках глаз слезы.
– Ты доволен? – тихо спрашивает Шейн, и я улавливаю вибрацию в его голосе.
– Прочитай еще раз.
– Издеваешься?!
– Прочитай, блять, еще один гребаный раз! – разворачиваюсь к нему лицом и настигаю за пару широких шагов. Громко ударяю роксом об столешницу и застываю возле Шейна, глаза которого отчетливо блестят от слез.
– Я не буду больше это читать, – резко успокаивается он. – Если хочешь, можешь оставить письмо себе. Мне оно не нужно. Вообще не понимаю, для чего хранил его все это время.
Он оставляет недопитый ви́ски и разворачивается, чтобы уйти. А я беру в руки письмо. Сердце стынет. Бумага пожухла и местами вздулась. Чернила выцвели. Я вглядываюсь в знакомые буквы. Некоторые из них размыты. Но я не нахожу в них Джейд.
– Шейн, постой! – догоняю его в холле.
– Я же сказал, что можешь оставить его себе. Мне не нужна эта память. Она причиняет только боль.
– Это писала не Джейд.
– Ты тронулся умом, – он снова разворачивается к двери, но я одергиваю его и заставляю вернуться.
– Сюда посмотри. Ее подпись. «Джейд». Видишь? Она никогда так не подписывала письма. Она всегда писала: «Д. Мур». И вместо «у» рисовала сердце. Всегда.
– Ты откуда знаешь?
Я на секунду заминаюсь.
– Она писала мне в тюрьму. Очень часто.
– Прекрасно, – Шейн сбрасывает мою руку со своего предплечья. – Так вот о каком «множестве писем» идет речь в начале ее послания.
– Твою ж мать! Гребаный Кёртис, ты можешь на минуту успокоиться и услышать то, что я тебе говорю! – толкаю его в грудь. – Джейд не писала так! Это, блять, даже не ее почерк! Я уж точно знаю!
