С неба падают редкие капли дождя, я задираю голову, подставляя под них лицо. Хотелось бы захлебнуться и умереть. Или хотя бы заболеть, чтобы провести в агонии и беспамятстве несколько ближайших дней. Иначе я этого не вынесу.
– Кто я
– Ты была и останешься Пандой.
– Бостон?! – я протираю глаза и замечаю, как ко мне сквозь туман движется силуэт. – Что ты здесь делаешь?
Кажется, у меня галлюцинации.
– А ты зачем убежала? – он подходит ближе и останавливается в футе от меня.
– Ты промокнешь, – я шмыгаю носом, подтираю слезы и встаю на ноги. – Уходи, – сжимаю в руках края мокрой шубы, которую завтра наверняка придется выбросить на помойку вслед за моей душой.
– Ты уже промокла, – он волочется за мной к дивану. – Так какая разница? – его голос как всегда спокоен и холоден. Беспристрастен, как будто ему вовсе не десять лет, и в этой жизни его уже ни что не удивляет.
– Эзра здесь? – сажусь на край дивана и отвожу взгляд в сторону.
– Он прячется, – Бостон устраивается рядом. – Не бойся, он не выйдет из укрытия, пока я не подам ему знак. И он нас не услышит.
– Хорошо, – утираю остатки слез.
– Он рассказал мне, что случилось. И я понимаю тебя, Панда.
– Что-то я сомневаюсь.
– Я тоже иногда грущу, когда остаюсь один. Я знаю, что моя мама умерла. Эзра не рассказывал, но я сам начал подозревать, а потом выпытал у Ника. Я знаю, что на той фотографии она.
Мое сердце пропускает удар. Как он справляется? Как этот десятилетний ребенок держит все в себе? Он не должен.
Я смотрю на него и поражаюсь.
– Бостон… Но почему ты молчишь об этом?
– Потому что, если бы я задавал вопросы, Эзре было бы больно. А я не хочу, чтобы ему было больно. Я раньше видел, как он плакал в спальне. И мне это не нравится. Я бы хотел, чтобы он всегда улыбался. Как с тобой.
А ведь с ним я тоже улыбаюсь.
– Но ты не должен держать свои переживания в себе. Эзра взрослый, он твой отец, он должен помогать тебе. Слушать тебя.
– Я не держу в себе, Панда, – он расстегивает куртку и достает из внутреннего кармана красную книжку. – Все тут. Когда мне очень грустно и хочется плакать, я пишу сюда, – он протягивает мне дневник, а я не знаю, что с этим делать. Там самое сокровенное. Там то, что Бостон никогда никому не показывал. И даже не говорил.
– И ты… Даешь… Его мне?
– Ты можешь туда написать.
– А я могу прочитать? – осторожно подбираю слова и касаюсь потрепанных страниц.
Бостон задумывается. Он смотрит вдаль, в глубину тумана, окутавшего нас, и прикусывает губу.
– Только не рассказывай Эзре. Он подумает, что я слабак.
– Бостон… – в глазах снова скапливаются слезы. – Эзра очень любит тебя… Он… – ком становится поперек горла. Я сглатываю. Смотрю на Бостона и чувствую, как сильно он нуждается в любви. – Поэтому ты не называешь его папой?
– Я не знаю… – спокойно отвечает он. – Папу нужно почувствовать.
Я всхлипываю, не сдерживаюсь и обнимаю мальчика изо всех сил. Прижимаю его к себе, а он утыкается лицом мне в грудь.
– Эзра знает свои ошибки. Прости его… – шепчу я. – Ему было очень сложно остаться с тобой… Вдвоем.
– Я знаю… – руки Бостона обвивают меня. – Панда, не думай, что у тебя никого нет. У тебя ведь уже есть мы. И никуда не денемся.
– Никуда не денетесь, – сильнее сдавливаю мальчика в своих объятиях и целую его в макушку.
– Мы нужны тебе. А ты нужна нам.
– И тебе?
– И мне. И Эзре. Очень нужна. Он ведь до сих пор стоит там, мерзнет и ждет знака, – Бостон шмыгает носом, как это делала я.
– Бостон… Ты плачешь?
– Нет, – отстраняется он. – Мужчины разве плачут? Это дождь накапал.
Я запрокидываю голову и смотрю в облачное черное небо. На мои щеки приземляется пара колких пушинок. Абсолютно не капель. Абсолютно не мокрых.
– Но ведь… Пошел снег…
Бостон молчит и смотрит на меня покрасневшими глазами. Я мягко улыбаюсь.
– Мы никому не расскажем. Идет?
– Идет, если ты первая сотрешь свои слезы.
Я смеюсь и снова прижимаю его к себе. Крепко. Так, чтоб он чувствовал, как бьется мое сердце. Оно оттаяло. И я больше не чувствую холода.
Самый настоящий снег сыплется нам на головы. Все сильнее и больше. Снежинка за снежинкой, превращаясь в снегопад. Как будто небо устало это все держать в себе и решило выплеснуть всю красоту прямиком на нас.
– Я могу уже выходить? – слышу голос Эзры, но не вижу его. – Тут как бы снег пошел. И я отморозил яйца.
Бостон смеется, я тоже не сдерживаюсь и прыскаю смехом. Мы начинаем смеяться громче, вдвоем, заливисто и звонко. На лицо и в рот падает снег, но мы не перестаем хохотать.
– Я рад, что вам весело, но я в кожаной куртке, как дебил, – Эзра подходит к нам, и я замечаю, как он колотится от холода. – Бостон, а ну мигом в машину к деду.
– Тут еще и Ник? – я вспыхиваю.
– Само собой. Кто еще нас мог сюда привезти? Я же пил, – взгляд Эзры сталкивается с моим. Он пробирает до костей мощнее мороза, и я не могу его вынести. Там слишком много боли. И ее причинила я.
– Бостон, ты слышал? Быстро в машину. Не хватало еще, чтобы ты простудился.
