Шабтай стоял перед ерзавшим от невидимых колючек раввином и колебался, куда путь свой держать. Не знал он и зачем сюда явился, предвидя еще в ночлежке, как ребе отреагирует. На его месте девять из десяти законопослушных граждан, услышав о советской секретной миссии в Анголе и пистолетных дуэлях, кликнули бы полицию или, в лучшем случае, предложили бы убраться подобру-поздорову.
– Вот о чем я подумал, ребе… – проговорил в задумчивости Шабтай.
Погруженный в бумагомарание раввин замер и со злостью зачеркнул несколько последних слов. Брошенная на стол ручка покатилась по поверхности и упала на пол.
– Может, сиделка кому нужна? – продолжил неудобный визитер.
– Какая сиделка? – Раввин опустил очки на нос.
– Одинокий старик… Дети же измотаны жизнью, не справляются, – разъяснил Шабтай.
– Точно из Советской Литвы! В Южной Африке белая сиделка – все равно, что апельсиновые плантации под Вильно! – причащал к местным реалиям слуга божий.
– Я не гордый, да и выбор невелик. Перекантоваться бы месячишко, а там посмотрим. – Гость на глазах менялся, воодушевляясь.
– Устроиться – как себе пред… – Раввин запнулся. – Постой, постой… Барух! Родственница звонила, просила навещать. Старик как перст, дочь недавно преставилась. В дом престарелых на отрез, а двух чернокожих сиделок – в шею. И среди нас расисты…
В эти минуты генерал Остроухов, незримо перекликаясь с йоханнесбургским раввином, тоже марал свой блокнот. Только зачеркивал не слова, а чертил квадратики, соединяя их пунктирной линией.
Один из квадратиков – чуткий как птица перекати-поле Шабтай. Возможно, оттого самый законспирированный в СССР «чертежник» приземлил его на границе листа – и без всякого пунктира.
На самом деле в рабочей схеме Остроухова Шабтай не затерялся, а претерпел лишь переоценку профиля, сниженного волею обстоятельств. Приоритетный же эшелон занял Иоганн, разжалованный из охотника в зайцы, причем в разгар охоты на иного зайца – многострадального Шабтая, которого, по иронии судьбы, был снаряжен, выследив, закопать.
Перетасовка мишеней произошла позавчера, когда в кабинете Андропова всплыла пушка Иоганна, за последний год так славно прополовшая сицилийцев. Именно так криминальное сообщество именуется в Италии, а не мафией – ярлык, приклеившийся к единоутробным братьям на континенте и в США.
Смена диспозиции Шабтаю дала, к сожалению, мало, поскольку, падая с нового, хоть и более низкого этажа, тоже костей не собрать…
– Связывать лучника с нами пока оснований не вижу, – невозмутимо начал Остроухов, явившись сегодня утром к Андропову на доклад. – Без спектрального анализа пули, а точнее, пуль – остается разводить руками. Такой калибр мог кто угодно вылудить и, как утверждают специалисты, в том числе в кустарных условиях. Не исключаю и провокацию. Мы хоть и работаем чисто, но в некоторых акциях наш интерес, пусть нечеткий, но просматривался. Разыгрывая русский след, калибр дублировали и, начав пулять направо и налево, перевели стрелки на Москву, одновременно сталкивая нас здесь лбами. Распорядитесь продолжить расследование – дам команду добыть спектральный анализ пули. Надеюсь, он у макаронников имеется…
Андропов промолчал, но его лицо скептически сморщилось и до конца аудиенции не меняло выражения.
«Как станете выкручиваться, пока не знаю, зато не сомневаюсь, что на выходе – очередная ладно скроенная липа, – рассуждал председатель. – Вы, служба внешней разведки, почти не контролируемы. На вас работает сама общественно-политическая система, провозгласившая изоляционизм своей внешней политикой, что лишь укрепляет ваш статус священной коровы. Без независимой ревизионной структуры любое расследование в вашей епархии – профанация, так как проводится самими подследственными. Единственное, что подслащивает пилюлю, разведслужбы на Западе, несмотря на нарастающую критику, точно такие, как и вы, не подотчетные обществу «каменщики».
Воспользовавшись паузой, генерал сменил тему, перейдя к иной актуалии – убийству Ефимова. После краткого обзора подытожил: на службе покойный в основном кропал диссертацию, а своими прямыми обязанностями пренебрегал. За сим и расстались.
Остроухов продолжал колдовать над схемой. Шабтай замер в изголовье листа, вокруг же прочих фигур разверзлось грозящее оползнем ненастье. Одна вариация сменяла другую, кубики то затушевывались, то обводились кольцами, кибитка разбитных фантазий генерала в конце концов замерла.
Генерал откинулся на спинку кресла и, сложив руки на коленях, расслабился, утихомиривая сумбур, но через минуту потянулся блокноту. Подобрав со стола, сжал тремя пальцами карандаш и, нацелившись, словно указкой, перечеркнул центральный кубик – двумя жирными линиями накрест. Встал, сверился с часами, отстучавшими обеденные тринадцать, и отправился в столовую, даже не удостоив взглядом помощников.
В столовой генерала дожидался начальник Оперативного отдела Кривошапко, обретший после выхода в тираж Куницына статус правой руки. В ближний круг полковник входил давно, но в ботсванский проект приглашен все же не был…
