Бегство Тутуль-Шива становилось невыносимым. Его солдаты выглядели изможденными и больными. Доведенные до полуобморочного состояния, они все чаще останавливались на привал. Каждый раз, вглядываясь в их ввалившиеся, потускневшие от усталости глаза, халач-виника гадал, выдержат ли они еще один день этой безумной гонки. Но они держались. Снова и снова после четырех часов тревожного забытья они молча поднимались и, будто безмолвные тени, скользили в расстилавшемся по земле предутреннем тумане, вспугивая стайки птиц, иногда нарушая сон вездесущих обезьян. Тутуль-Шив не мог насладиться даже таким отдыхом. Каждый раз, когда боги сна забирали его к себе, ему снился один и тот же кошмар. В нем раскрашенная рожа Ош-гуля произносила единственное слово: «акбаль», а затем покрытой гнойниками рукой карлик хватал его за шею…
На этом месте халач-виника всегда просыпался. И всякий раз, когда он вытирал со лба холодный пот, где-то ухала предвестница несчастья, будто бы насмехаясь над ним, скрытая в листве под черным покрывалом ночи.
За все время их бегства халач-виника и его измотанные солдаты довольствовались лишь кореньями, грибами, медом диких пчел да листьями валапохи, которые жевали, чтобы хоть как-то утолить жажду.
К вечеру десятого кина отряд из двадцати человек, оставшихся в живых, вышел на окраину деревни близ города Кабаху. Деревня ничем не отличалась от любого другого селения простых людей Земли фазана и оленя: легкие небольшие дома из дерева или переплетенных прутьев на каменном фундаменте, три-четыре улья у каждого из них да несколько фруктовых деревьев. Коегде стояли клетки с домашней птицей, кто-то выращивал на мясо бесшерстных собак. Выставив охранение, воины гурьбой ввалились в большой дом на окраине села. Вокруг каменного очага на деревянных сиденьях ужинала семья из четырех человек. Позабыв о еде, они некоторое время с недоумением или даже страхом смотрели на воинов. Наконец сухой жилистый мужчина с нефритовой бусинкой в носу, судя по всему, глава семьи, без лишних расспросов пригласил непрошеных гостей к очагу.
Придя в себя, его жена бросилась к глиняным горшкам, стоящим на столах вдоль стены. Возле трапезного стола, как того требовал обычай, стояла молодая девушка лет пятнадцати. Она ухаживала за парнем, который своим видом напоминал зятя, по существующему закону отрабатывавшего супружеский долг на поле родителей своей молодой жены. Вперед выступил Тутуль-Шив. Несмотря на лишения последних дней, он не потерял благородной стати, а его одежда и тиара из перьев кацаля не утратили своего великолепия. При виде правителя ноги у хозяйки подкосились. Пытаясь ухватиться свободной рукой за голую стену, она осела на пол, опрокинув стоящую в углу ак — плетеную корзину, пальцы ее разжались, и из ослабевших рук выскользнул горшок прямо на рассыпавшиеся из корзины зерна маиса. По комнате поплыл кислосладкий запах балче[24]. Однако уже через минуту, опомнившись, хозяйка вместе с остальными домочадцами распласталась ниц у ног повелителя.
Тщательно вымазав свернутой в трубочку тортилльей со стенок горшка остатки мяса с овощами, Тутуль-Шив сделал еще один глоток балче и вышел из хижины. Всем воинам не хватило места у очага. Меняя друг друга, они заходили внутрь, чтобы наконец вознаградить себя вкусной едой и обильным питьем за долгие дни лишений в джунглях. Халач-виника прошел мимо осиротевшей клетки, где еще совсем недавно хозяева держали двух откормленных бесшерстных собак, зато теперь на шее гостеприимной хозяйки красовалось великолепное жемчужное ожерелье. Этот короткий привал, вкусная еда и обильное питье вновь вернули Тутуль-Шиву былую уверенность. Хмельное балче шумело в голове, и уже не таким безнадежным представлялось халач-винику будущее. Его подданные не забыли о своем повелителе. Он объединит силы городов-вассалов и снова поведет свой народ, чтобы на этот раз одержать победу над охотниками. Затем он воздаст богам щедрые жертвоприношения. Ош-гуль будет долго умирать на жертвенном алтаре… Вот только эта проклятая моан! Злобное уханье рассеяло страну грез халач-виника, вернув его на опустевший, укрытый плотным ночным покрывалом двор. Узкая полоска света тускло мерцала под занавеской у входа в хижину. В ее колеблющемся свете промелькнула чья-то тень. Тутуль-Шиву стало не по себе от одиночества и внезапно подкатившей волны страха.
— Кто здесь? — дрогнувшим голосом спросил он, устыдившись мимолетной слабости. И вновь раздался ненавистный смех моан, от которого мороз шел по коже.
