Внеся сумятицу в ряды воинов Ушмаля, у-какиль-катун Хунак Кееля без труда отбили его, но скоро радость сменилась удивлением, удивление — отчаянием, а оно в свою очередь тупой безысходностью. «Хунак Кеель — лживое порождение Болон-Тику! Да возьмут его боги на седьмой круг ада! Он предал меня, не удостоив даже взглядом. Как я мог довериться ему? Сначала моими руками он убил моего брата, потом обратил в рабов мой народ, теперь гибнет в огне мой город. Нет мне прощения!»
— Хун Йууан Чак попытался посмотреть в сторону так горячо им любимого города, но стягивающая шею петля мешала, так как была основательно примотана к длинной связке бамбуковых палок, к которой, так же как и ах пполок ёки, были привязаны шеи еще семерых человек.
И все же краем глаза ему удалось увидеть ужасающую картину, в которой шла безмолвная война огня с камнем, воспламененная и оставленная здесь ушедшими людьми. Опустевшая, брошенная на произвол Чичен-Ица была объята пламенем.
Непросто было совладать огню со старыми стенами столицы страны Чен. Обезумевшее пламя, с легкостью пожиравшее деревянные конструкции, разбивалось о холодные базальтовые монолиты храмов. Тогда ему на помощь приходил ветер, извечный приятель пожарищ.
Он срывал объятую пламенем кровлю и кидал ее на застывшее волнение булыжных мостовых. И вскоре, вдоволь нализавшись терпеливого камня, огонь снова затухал. А гуляка ветер, разметав его остатки, вновь взлетал на пирамиды и уже с догорающих святилищ вздымал ввысь гигантские снопы искр, пропадавшие в ночи гдето на полпути к звездному небу. Будто и не город это был вовсе, а долина вулканов, вдруг оживших огненным дыханием властителей Шибальбы. Не успели они потухнуть, как багровым заревом занялась восточная окраина Чичен-Ицы, указывая место, где вышло из города войско Хунак Кееля. Деревянные лачуги крестьян, словно самые быстрые гонцы страны Чен, передавали друг другу смертоносную эстафету огня, и вскоре прекраснейший город Земли фазана и оленя был заключен в огненное кольцо. Ах-Суйток-Тутуль-Шив не стал дожидаться, когда воздух Чичен-Ицы, пропитанный удушливой гарью и смрадом горящих трупов, отравит его светлые детские воспоминания. И, хотя сражение с Майяпаном не было проиграно, он с тяжелым сердцем покидал город своих предков. Он знал, что улицам и площадям Чичен-Ицы больше не суждено видеть паломников, пышных процессий и веселых празднеств. Его жертвенные алтари уже никогда не обагрятся кровью. Тутуль-Шив спешил покинуть столицу страны Чен. Возвращение из царства мертвых обязывало халач-виника выполнить волю тех, чьи помыслы и желания уже давно овладели его разумом…
Гурковский был свидетелем этой драмы. В очередной раз вынырнув из тумана забвения, он обнаружил себя сражающимся рука об руку с кровожадными индейцами, которые недавно взирали на него как на бога.
Он быстро разобрался, кто есть кто. С ним было около пятидесяти человек, отчаянно пытавшихся пробиться сквозь ряды неприятеля к своим, наседавшим на врага с противоположной стороны. Его маленький отряд держал оборону у верхнего края лестницы храма с колоннами. Снизу их атаковали полуголые раскрашенные дикари, разя налево и направо увесистыми дубинками, увенчанными обоюдоострыми лезвиями. Гурковский, словно зритель в VIP-зале, наблюдал за происходящим, удобно расположившись внутри самого себя. Как будто он был актером креативного фильма и просматривал уже отснятый материал.
Пролетевшая рядом стрела обожгла плечо. Сергей вскрикнул, вместе с ним вскрикнул и тот, в чьем теле он сидел. «Как же так? — удивлялся он, не желая верить своим чувствам. — Ведь это мое тело! Кому еще оно может принадлежать?» И тут Гурковский почти физически ощутил, как тот, в чьем теле он пребывал, замер, словно прислушиваясь к себе. Сергею стало неприятно, он почувствовал навалившуюся на него со всех сторон тяжесть. Тысячи маленьких иголочек прикоснулись к нему, обволокли колючим бинтом все его тело. «Что за бред!» — успел подумать он и провалился в тартарары.
Окруженный хаосом знакомых, но не узнаваемых предметов, он поднимался вверх, падал вниз, его подбрасывало, крутило, кидало, бросало из стороны в сторону, пока наконец он не оказался на краю огромного карстового колодца. Гурковский сделал большой вдох и снова полетел вниз, укрываясь в мутной воде от гигантской, с гнойными нарывами, когтистой лапы. Огромный рот плевал в него снарядами слов. Они толкали его наверх, все ближе и ближе к дрожащему пятну света. И вот, когда легкие были готовы разорваться от удушливого газа, Гурковский сделал спасительный вдох, и снарядыслова разорвались в его дребезжащих перепонках:
— Я, Ах-Суйток-Тутуль-Шив, великий человек Страны низких холмов и повелитель города Ушмаль!
