Мужчина нахмурился и вновь вошёл в комнату, осматривая потолок на наличие бабайки.
— Нет, всё чисто.
— Вообще-то я пошутила, — пробормотала я и тихо зашла в комнату.
Слабый, неустойчивый свет факелов струился из коридора, мягко скользя по каменным стенам, покрытым трещинами. На узкой постели, небрежно устланной соломой и шкурами, лежал Отригг. Ближе к изголовью мерцала одинокая свеча, отбрасывая неуверенные отблески на его бледное лицо.
Он выглядел неестественно спокойно для мальчишки его возраста, даже во сне. И всё же, даже сквозь этот безмятежный облик, я чувствовала, что внутри его сознания, быть может, разворачивалась неведомая борьба с тьмой, которая заточила его здесь, не позволяя проснуться.
Я стояла над Отриггом, мысленно готовясь к тому, что душу начнёт терзать беспощадное чувство вины. Но… ничего этого не было. Внутри царила странная, почти отрешённая тишина. Откуда-то появилось это стойкое чувство, что мальчик — несмотря ни на что — очнется.
Я нахмурилась, удивляясь своей внезапной уверенности, которая, словно яркий огонёк, тлела где-то глубоко внутри. Тихо сглотнув, я сдержала подступившие эмоции и, едва дыша, наклонилась ближе, осторожно провела пальцами по его ледяному лбу, отодвигая прилипшие пряди светлых волос. Казалось, что одно неосторожное движение — и он исчезнет.
Но внезапно в голове прокралась тёмная мысль: а что, если не сработает? Если все усилия окажутся напрасными, если даже Вальгард — со своими древними знаниями, магией, силой — не сможет разрушить эту связь? От одного представления об этом холод пробежал по спине, заставив меня невольно сжаться.
Но страх сразу же уступил место решимости. Я крепко сжала его ладонь в своих руках.
— Ты скоро очнёшься, — уверенно прошептала я. — Я тебе обещаю.
Словно проснувшись от своего шёпота, я выпрямилась и медленно отступила от кровати Отригга. Напоследок бросив взгляд на его неподвижное тело, я вышла из комнаты, плотно притворив за собой дверь.
Я устроилась у очага, закутавшись в тёплую шкуру, и, чтобы хоть немного отвлечься от тревожных мыслей, взяла в руки книгу. Мне уже давно хотелось глубже понять этот мир — узнать о местных богах, традициях и древних обычаях.
Перелистывая страницы, я узнавала всё больше о богах, чья воля и могущество правили этим суровым миром. В отличие от привычных представлений о добрых небесных покровителях, местные боги оказались далеки от милосердия. Они были беспристрастны и жестоки, воплощая собой природные силы — горы, океан и небо. Эти божества не заботились о людских судьбах, они были полны собственных страстей, и каждое их действие, по древним поверьям, откликалось на земле, изменяя её в тот же миг.
По мере прочтения я всё больше понимала, что культура этого мира не так уж сильно отличалась от моего, как мне казалось сначала. Меня не оставляло ощущение, что древние легенды, мифы о богах словно перешли границы миров, пересекли пространство и время, сохранив свои черты, свои истории. Их знали и здесь, и в моём мире, как будто одно отражалось в другом, связывая нас невидимыми нитями.
Читая эти истории, я поняла, что местные боги были не идеальными судьями, но скорее силами, воплощавшими саму суть этого мира, где каждое действие имело последствия, где ничто не забывалось. Люди знали, что боги могут как помочь, так и уничтожить их, и потому жертвовали им, уважали, но всегда с трепетом и страхом.
Вот, например, главный бог Один. Его имя звучало здесь с таким же трепетом и уважением, как в легендах моего мира. Верховный бог, мудрец, покровитель воинов и тех, кто ищет знание. Здесь, как и у нас, рассказывали о его бесконечном стремлении к мудрости, которое однажды заставило его принести страшную жертву: отдать один глаз, чтобы обрести видение и прозорливость. Он искал силы не ради власти, а чтобы познать скрытые законы мира, постичь его тайны, как истинный правитель, обременённый судьбой своего народа.
В этом мире Один был не просто богом, но воплощением жестокой мудрости, где за всё приходится платить. Он знал, что грядёт Рагнарёк — последняя битва, где миры рухнут, и даже он не сможет это предотвратить. В этом тоже была перекличка с моими легендами: Один всегда знал, что конец неизбежен, но стремился оттянуть его, подготовить своих людей и богов к неотвратимому.
И я только сейчас заметила, что буквы здесь… странные, совершенно не похожие на привычное письмо. Они были словно смесь изогнутых, текущих арабских линий и угловатых, резких рунических. Узоры этих знаков завораживали. Они выглядели грубыми, но вместе с тем удивительно плавными.
И вдруг до меня дошло. Я понимаю каждое слово! Как такое возможно? Чуть было не рассмеялась от собственной мысли — ведь после всего, что со мной произошло, такой вопрос звучал глупо. Но… значит ли это, что я автоматически переняла и все знания этого мира? Нет, должно быть не все так просто. Может, если я вспомню все, что происходило с Астой, то вместе с тем и придут знания?