Не долгой была борьба и за будущее общего государства. Против обыкновения за два дня совместных заседаний Сената Польши и панов-рады Литвы, проходивших в предместье Кракова, удалось обо всем договориться. Всех волновал вопрос: сохранится ли династическая уния, то есть будет ли король польский одновременно и великим князем литовским? Паны-рада считали, что Казимир, вынужденный больше времени проводить в Польше, не мог и не проявлял должной заботы о княжестве. Первым об этом открыто сказал оршанский староста Кмита:
— Пора нам в княжестве иметь своего государя…
Это заявление пало на благодатную почву: каждый из панов-рады считал точно также. Все дружно поддержали старосту.
На одном из заседаний канцлер Литвы пан Сангушко твердо заявил:
— Мы в княжестве считаем, что больше пользы не только нам, но, собственно, и Польше принесло бы разъединение власти короля и великого князя.
— Да, ясновельможные Панове, вам — король, нам — великий князь, — уточнил самый молодой из панов-рады Николай Немирович.
Поляки не соглашались. В том числе архиепископ Збигнев Олесницкий, один из авторитетных католических церковных иерархов. Споры продолжались до тех пор, пока Иоанн Гаштольд не предложил:
— А почему бы нам не учесть на этот счет мнение самого короля?
Всем понравилась эта мысль. Но было ли высказано мнение короля на этот счет? И кто об этом знает?
Трокайский воевода Петр Мондигирдович пояснил:
— Да, Панове… Почти пятнадцать лет назад Казимир высказал пожелание, чтобы на троне Великого княжества его сменил сын Александр…
Но поляки решили обратиться к настоятелю Вавельского костела Геронтию, который был духовно близок к королю и с которым Казимир советовался практически по всем вопросам. Послали за Геронтием.
Он явился в черной одежде католического священнослужителя со смиренным и, как многим показалось, непроницаемым видом. Польские сенаторы знали, что жизнь он вел праведную, скромную. Не то, что в прежние годы, когда был подобен Адаму перед грехопадением. Будучи молодым викарием, он как-то устроил устричный ужин с шампанским для двух монашек, Армаллиены и Элимет, искусных в теологических диспутах. Он натопил комнату так жарко, что девушки были вынуждены снять верхнюю одежду. Затем, затеяв игру, во время которой один брал устрицу у другого прямо изо рта, он умудрился уронить кусочек за корсет сначала одной монашке, потом другой. После извлечения их он осматривал и сравнивал на ощупь их ножки. Вскоре девушки позволяли делать все, что он хотел. Следовал молодой викарий правилу: двух женщин гораздо легче соблазнить вместе, чем порознь.
Без всяких обиняков настоятель прямо сказал:
— Знаю, что воля короля многим из вас не понравится, а многие и не захотят принять ее. Но благословенной памяти король Казимир хотел, чтобы королем Польши был его старший сын Иоанн-Альберт, а великим князем литовским Александр. Оба — правнуки великого Ольгерда и внуки Ягайло…
Эти слова для большинства присутствовавших поляков оказались громом среди ясного неба. После минутного замешательства раздались недовольные крики: «Как так? Прекращается династическая уния Польши и Литвы? Уния, начало которой положил великий Ягайло?» С другого конца зала донеслось: «И королева Ядвига! Более сотни лет мы, поляки, всячески укрепляли этот союз! Стремились жить и бороться заодно с Литвой! И Польша и Литва опять разделяются…»
Но крики эти разбивались о твердую решимость литовских панов-рады, одобрительным шумом встретивших предложение об избрании великим князем литовским одного из сыновей Казимира. Не подействовали на них и пущенные в ход слухи, а также прямые намеки польских сенаторов о том, что, дескать, Казимир в последние годы жизни подозревал, что не он является отцом Александра…
Четвертый сын Казимира не был любимцем своих родителей. Природа отказала ему в блестящих дарованиях, в стойком характере и в ясных идеалах, но он не был столь развратен, как его брат Фридрих, ставший архиепископом гнезненским и примасом польского духовенства, а затем и кардиналом. Хотя в пору ранней молодости его и называли Александром любвеобильным. Но это не самое почтенное прозвище для королевича мало его беспокоило. Еще меньше Александра волновало мнение близких, пытавшихся помешать его похождениям.
