Прошло около трёх часов, как мы покинули дом. Всё это время мимо нас как будто бы вечно тянулся один лес. Сверху едва просачивались лучи солнца; сосны сменялись елью; под ногами стелилась коричневатая, усыпанная сухими ветками и иголками земля; повсюду млел и чего-то ждал вечно угрюмый, тёмно-зелёный папоротник. Поваленные деревья, полностью затянутые мхом, иногда заставляли обходить их стороной и немного сбивали нас с курса. По земле тонкими дорожками, без умолку сновали муравьи, а по веткам то и дело неспешно скитались жуки и ползали гусеницы. Бывало, мимо нас могли пробежать заяц или лисица, а из глубины, из леса, порою доносился вой. Живности здесь было много, и казалось, она суетилась сутками напролёт. В лесу всего хватало в избытке, однако, несмотря на это, выглядел он мрачным и опустелым. Даже солнце было другим: здесь, с самого низа, оно казалось невозможно далёким и навеки забытым, – здесь всё казалось таким.
Дорога вела нас дальше от дома и ближе к войне. Ноги уже гудели и хотелось спать. Оттого, что отец никогда не мог подолгу злиться за мои вздорные, порою совершенно бессмысленные поступки, он, как и всегда, сильно подобрев, принялся обрисовывать мне свою былую жизнь. Однако его рассказы лишь наводили меня на излишние размышления и ещё сильнее клонили в сон. Я готов был просто рухнуть на землю, хоть мы не прошли и половины пути. Конверт, мои подвиги и мои обещания – всё это было где-то там, в моих грёзах, сейчас же – я оставался невероятно слаб и беспомощен. В этот момент любой, даже самый обездоленный и израненный противник мог бы с лёгкостью истереть меня в пыль, но самое главное, что в ответ я не пошевелил бы и пальцем. Мои мысли были потеряны и разбиты.
– Устал, сынка? – спросил отец, заметив, что я еле плетусь на ногах.
– Немного, – промямлил я в ответ, пробираясь свозь лес с полузакрытыми глазами.
