На некоторое время между нами воцарилось молчание. Я горделиво задрал подбородок к небу и притворился, будто готовлюсь ко сну. А уже спустя пару минут по всей поляне разлилась блаженная и чистая мелодия.
– Слышишь, как запел? – спросил меня отец и, тихо приподнявшись, стал высматривать, откуда доносится трель.
Я же сделал вид, будто мне всё равно.
– Где ж это ты, соловей наш, – окинул он взглядом всю поляну. – И ведь уже полдень, а он поёт. Первый раз слышу, чтобы соловей голосил в полдень…странно как….
– Да не до этого нам, пап. Нужно о задании думать. Как-никак война на дворе, – холодно произнёс я, точно во мне совсем не оставалось сердца.
Хотя, разумеется, мои слова являлись чистым вздором. Я намеренно лгал своему отцу, чтобы не быть с ним хоть в чём-то схожим, чтобы мы по-прежнему оставались друг к другу чужими. Да, мне не всегда хотелось этого, но к своим семнадцати годам подобные, порою совершенно абсурдные капризы проявлялись сами собой, причём без всякого основания. Эта ложь была постоянной, можно сказать, привычной. В действительности я точно так же, как и отец, любил тихонько, по утрам, пока все ещё спят, подслушивать пленительные птичьи кружева. Подобное естество, его необычайная красота, всякий раз лишало меня свободы. Я готов был слушать соловьиные напевы целую вечность и целую вечность разгадывать их глубочайший смысл. И пусть всякое чувство я прятал в себе, мне всегда становилось легче, когда где-то рядом запевал соловей. Думаю, и отец понимал это, только виду не подавал.
Мы оба продолжали лежать, внимая эту необычайную мелодию и надеясь на лучшее. Это было прекрасно и словно бы во сне, точно бы все невзгоды навеки ушли и в мире остались только я, отец и соловьиная трель. Мы не могли даже пошевелиться, лишь через несколько минут отец немного приподнялся и заворожённым голосом промолвил:
– Поёт, будто душою трепещет….
Я ничего не ответил, но, отвернув голову, тихонько улыбнулся, а затем так и заснул, под трепет соловья.
Глава 5
Почти целую неделю мы прошагали по безлюдному лесу. Еды уже практически не осталось, а та, что осталась, никоим образом не могла унять голода ни мне, ни отцу. Ружьё я использовать боялся, потому как по нему нас запросто мог обнаружить враг. Мы следовали к гвардии полковнику Рябову, ориентируясь лишь по тому, что было в нашем распоряжении, а в распоряжении у нас имелся: лес, когда на небе стояло солнце, да звёзды, когда на землю опускалась ночь. Правда иногда, будто опомнившись, отец останавливался и целый час начинал вспоминать, не сбились ли мы в прошлый раз с пути. Я в эти моменты, разумеется, к нему с лишними расспросами не приставал, а просто отходил в сторону и, пока он думал, бродил меж деревьев, собирая кое-где созревшую чернику. Когда отец всё же вспоминал, мы снова продолжали свой путь. Однако, несмотря на то что он сам убеждался в своей правоте, в его голосе всегда прослеживалось лёгкое сомнение, – и это тревожило меня.
Время от времени мы натыкались на своём пути на крохотные деревушки. Все они выглядели в точности как наша, и мне почему-то всегда казалось, что мы попросту ходим по кругу. Я даже пытался разглядеть свой родной дом, который, как мне представлялось, стоял в полном одиночестве на одном из пригорков. Но под собственным страхом и ради своей же безопасности мы никогда не приближались ни к одной из деревушек ближе, чем на сто метров. Ведь нас запросто могли принять за врага, переодетого в бедняцкую крестьянскую одежду, или, что ещё хуже, какой-нибудь полицай донёс бы немцам о двух пришлых русских, которые чего-то слоняются и что-то ищут. Тем не менее, несмотря на все наши предостережения, только мы замечали вдалеке одного из местных жителей, у нас тут же возникало желание подойти и просто о чём-нибудь с ним поговорить, ведь за неделю – ни одна душа не проронила с нами ни слова.
Когда наступала ночь, мы с отцом складывали себе из еловых веток крохотную сень и ложились спать. А бывало, когда поблизости рыскали волки, приходилось взбираться на самое крепкое дерево и, боясь даже пошевелиться, спать в одном положении до самого рассвета. Немцев между тем мы так и не видели – лишь глубокой ночью из самого далека до нас доносился глухой раскатистый грохот, который больше казался похожим на эхо, а небо в тот момент, словно зарево, наполнялось кроваво-жёлтыми вспышками. Становилось до мурашек страшно и одиноко. Я тут же вспоминал о матери и уже с точностью ощущал, что больше её никогда не увижу. Меня охватывала грусть, и я хотел побыстрее, чтобы обо всём этом забыть, броситься в настоящий, смертельный бой. Я искренне желал взять в руки оружие и наповал сразить хотя бы одну единственную вражескую силу. С такими мыслями тянулись ночь за ночью, а утром всё исчезало, и мы обратно отправлялись в путь.
