Ну а мне же не хватало настоящего отца. Мы с матерью всегда относились к нему, будто бы к чужаку, случайно заблудшему в наш скромный дом и упорно не желавшему его покидать. Он питался с нами с одного с тола, усердно помогал по хозяйству, искренне любил и меня и мать, но всё же так чужаком и оставался. Я не мог объяснить, почему всё было именно так, я не знал, за что столь сильно ненавижу своего родного отца, и никогда не думал о том, смогу ли полюбить его хоть на мгновенье. Возможно, глубоко в моей душе, под тонким покрывалом вполне скромного человека, всегда спало нечто ужасное, желая при каждом удобном случае обнажить себя, явить миру истинное своё лицо. Возможно, и так, а возможно, я его просто не любил. Всё же это был совершенно не тот отец, которого я хотел.
Мне всегда было грустно размышлять над этим, но всякий раз прошлое свербело в моей голове. Даже не знаю, к чему я затеял всё это, зачем начал думать о былом, думать о моём отце, который, к слову, шёл рядом со мной и уже целый час рассказывал мне свою очередную заунывную историю. Наш дом остался позади, и от оттого я не знал, что мне чувствовать: боль утраты или радость предстоящей свободы. Мне невыносимо сильно хотелось вырваться из старческих оков отца, но судьба сблизила нас в столь страшный момент. И теперь у меня попросту не оставалось выбора, я был обречён. Хотя по-другому и быть не могло, ведь на дворе вот уже второй год шла война.
Как раз вчера мне было поручено важное задание: доставить один особо ценный конверт в сорок первый гвардейский мотострелковый полк лично гвардии полковнику Рябову. Конверт был надёжно спрятан, но страх потерять его тем не менее меня не отпускал. На нём, кроме разве что неразборчивой сургучной печати, не имелось ни цифр, ни слов, ни даже каких-либо меток – лишь по углам, от постоянного трения, образовались мелкие потёртости, которые, впрочем, никак не нарушали его герметичности. Вдобавок конверт выглядел помятым и слегка запачканным кровью. С самого начала мы с отцом слабо представляли, что конкретно находилось в этом конверте, однако точно знали, что дело весьма серьёзное. В любом случае, дорога вела нас лишь к одной цели, к единственному моменту, и именно этого момента я ждал с самого начала войны. Меня никогда не прельщало ничего больше, чем подвиг. Я дорожил им, дышал им, и готов был рискнуть всем на свете, только бы стать настоящим героем, стать больше, чем просто «человек». Я был рад, что это произошло. Мне хотелось сражаться, пока не иссякнут. силы.
Глава 2
Наша деревня, Тихомирово, пролегала вдоль небольшой речки. Вокруг стояли густые леса, а до ближайшего города идти было не один десяток километров. Невысокие холмы сменялись равнинами; изредка чистое небо покрывалось беспросветными тучами. Домов здесь было по пальцам пересчитать, а единственная дорога, огороженная болотистыми полями, полгода лежала в грязи. Хотя до города мы с отцом всё же изредка добирались, чтобы купить на зиму круп, соли и сахара – остальное, что выращивали и собирали в лесу, заготавливали сами. Основная работа на полях велась лишь с поздней весны и до конца лета, поэтому люди здесь жили совсем уж просто. Своей еды, разумеется, не хватало – спасал только лес. Он, к слову говоря, был для нас всем: я уже с малых лет знал, что ядовито, а что отлично сгодится к обеду. Это знали все, и все так жили. Дичи в лесу тоже было полно, только вот ружьё имелось лишь у деда Артемия. Он дорожил им больше жизни, а потому единственно и делал, что охотился. Весь дом у него был развешан рогами да чучелами. Помню, он часто водил всех к себе и хвастал этим добром, а затем, между делом, подолгу смаковал свои отважные истории, будто бы они случились на самом деле. Правда так он их смаковал, что даже чаю не мог предложить – до того дед Артемий был жаден. Ни одна душа не получила от него и куска мяса: всё себе оставлял. Жарил, парил, солил, а остальное, что портилось, отдавал собаке. Так что бедно мы все жили: что могли – сеяли, что могли – собирали. Наверно, оттого война прошла нас стороной, а если бы и прошла, то кому здесь было воевать – одни старухи, да старики.
