Отец не сразу нашёл меня, а когда нашёл, то забыл, для чего искал. Он просто сел рядом и, как обычно, когда не знал, что сказать, начал вздыхать и невыносимо постукивать своими пальцами. Они были у него странные: очень толстые и дремучие, как у лешего. При этом безымянного пальца на правой руке у него не было: когда-то давно он сильно порезался, и пришлось отрезать целиком. «Странно, что это мой отец, – от злости стал размышлять я, – совсем он на меня не похож. Сравниваю всё время себя, но ничего общего не могу найти. Ни рост, ни голос, ни пресловутая манерность – ничего не схоже. Всё время сгорбиться и вздыхает, и пальцами стучит. Уф, как же он надоел, даже трясёт всего. Хоть бы глаза были похожи, но и этого нет. Точно это и не отец мне вовсе. Было бы лучше, если бы мы жили с матерью одни. И чего она в нём могла найти? Не понимаю…».
Слава богу, что отец не слышал моих мыслей. Я ни в коем случае никогда не хотел обидеть его или навредить – мне просто было не по себе, когда он был рядом. Не выдержав молчания, я спросил у него, что будем делать дальше, а когда он повернулся, то понял, что именно это он хотел спросить у меня. Мы смотрели друг на друга, как идиоты, и, как идиоты, ждали ответа. Теперь, без матери, нас охватила беспомощность. Мы словно дети остались беспризорными и ни на что не способными, а потому так ответа друг от друга и ждали. Наверное, нам пришлось бы просидеть здесь до самого вечера, если бы в воздухе вдруг не раздался порывистый шум. По небу летел самолёт.
Это было ужасно. Казалось, что и в нашу деревню пришла война. Мы не сразу увидели, где он, а когда увидели, то поняли, что самолёт подбит и вот-вот упадёт. Он стремительно пролетел вниз и исчез посреди леса, а мгновение спустя в том месте образовалось густое, серое облако. Не знаю, заметил ли это событие ещё кто-то из нашей деревни, но сразу после взрыва вновь образовалась унылая тишина. Как будто никому и дела не было. Я же, ничего и никого не дожидаясь, мигом бросился туда. Отец побежал за мной.
На месте крушения образовалась неглубокая воронка. Разбитый самолёт уткнулся носом в землю и застыл. Деревья вокруг поломало, а некоторое и вовсе вырвало с корнем. Всюду валялись щепки и пахло дымом. К моему удивлению пожар даже не успел начаться – лишь кое-где тлел мох, медленно образуя чёрные пятна. Самолёт был наш: я понял это по красной звезде на борту. Пока отец с опаской оглядывался по сторонам, я заглянул внутрь кабины. Пилота там не оказалось, однако внутри, прямо на ручках штурвала, остались следы крови. «Стало быть, ещё до приземления ранили», – подумал я и принялся ещё внимательней разглядывать приборную панель. Для меня всё это выглядело необычно, поэтому я тотчас же захотел посидеть внутри и хотя бы на мгновенье прикоснуться к настоящей войне. Отец умолял вылезти, бегал вокруг и всякий раз повторял, что самолёт с минуты на минуту взорвётся, что не хватало ему ещё и моей смерти. Я же назло сидел себе в кабине и будто не замечал, что у меня есть отец. Лишь когда он в самом деле расплакался, только тогда я, бурча от злости, нехотя спрыгнул вниз. Меня сразу охватило желание поскорее убраться из родного дома, поскорее уйти на войну.
– Вот мать схороним – и убегу! – сквозь зубы проронил я и, словно дикий зверь, устремился обратно домой.
– Сынок, но ведь ухнуть мог этот твой самолёт…запросто, – еле поспевая за мной, принялся сетовать отец.
