Будь мальчишки повнимательней, они могли бы заметить, что в ту минуту, когда они идут на обед, занавески на окнах пристанской половины чуть-чуть отодвинуты, а если бы они подошли еще поближе, то непременно увидели бы, что за каждым их шагом следят несколько пар внимательных глаз. Но кто мог об этом знать?
И разве могли знать девочки, что каждое утро ребята вставали с твердой решимостью сегодня идти прямо на свою пристанскую половину. Но когда доходили до развилки двух хорошо протоптанных дорожек, никто из них не решался первым пойти прямо и поворачивал влево, а за ним шли и остальные.
Было это и смешно и печально, а впереди еще предстояли такие неприятности, которых, кажется, даже нарочно не придумаешь.
Вторую неделю непрерывно бушевали бураны. В совхозе кончался уголь. Оставшиеся несколько тонн берегли для пекарни и кузницы. На помощь машинам, пробивавшимся из Алейска с углем, ушли тракторы, но до сих пор никто не возвращался.
В общежитиях экономно топили дровами, но много ли проку от вязанки дров в щитовом доме! На турочакской кухне появились дрова подозрительного происхождения. Когда я стал допытываться у Гали Старцевой, откуда взялись изрубленные доски, она пробормотала что-то нечленораздельное. Это была дверь от угольного сарая, которую недавно сорвало ветром. Изрубил ее Синельщиков. Вечером я увидел его в мужском общежитии и пообещал составить на него акт. Лицо у Синельщикова дрогнуло. Он бросил шуровать железным прутом в печке и молча ушел к себе в комнату.
Мне стало не по себе, и я вошел за ним следом. В комнате было холодно и неуютно. Анатолий в шапке и стеганке сидел на кровати. Я сел напротив него и спросил, почему он так обиделся на мои слова. Разве они не справедливы? Ведь так мы можем начать ломать все, что ни попадется под руку.
— Я не обиделся, — сказал он угрюмо. — Почему-то вдруг все опротивело. А на кухне у девчонок и дров сегодня даже не было. Кто виноват в этом?
Кто был виноват в этом? Конечно, не он. Мне вдруг стало нестерпимо стыдно перед ним за все это — холодное общежитие, дорогую рабкооповскую столовую, паршивую баню, в которой всегда не хватает воды.
Если здесь, в голой степи, сумели за два года поставить поселок, разве нельзя было уже сделать, чтобы ребята не мерзли в общежитиях и не морочили себе голову со своими двумя кухнями? Все можно было уже сделать. Просто очерствели, привыкли к тому, что люди удивительно стойки и незлопамятны, и заставляем переносить то, чего уже давно не должно быть.
А машин с углем все не было. На пристанской половине ночью был заморожен водяной котел. В большой комнате с лопнувших батарей свесились до пола сосульки. Девочки в стеганках и платках, как погорельцы, сидели на кухне и не знали, что предпринимать.
Владька отправился на свою исконную турочакскую половину проводить дипломатические переговоры и вернулся вместе с Ритой Зубовой. На время ремонта турочаки великодушно предоставляли своим соперницам одну комнату. Кто мог предполагать, что все так перепутается и осложнится? Жить на одной половине с турочаками и каждую минуту иметь возможность наткнуться в коридоре на своих мальчишек! Но другого выхода не было.
— Сами виноваты! — сказала, поднимаясь и не глядя ни на кого, Нэля Бажина.
Суртаев помог перетащить кровати и прочее имущество. Несколько дней девчонки прожили на осадном положении, почти не выглядывая из своей комнаты и стараясь никому не попадаться на глаза. А легко ли это сделать? Вышла на кухню Унжакова за водой, а там Игорь. Сидит за столом и говорит, не поднимая головы: «Здравствуйте!»
Валя забыла от неожиданности, за чем пришла, и машинально тоже отвечает: «Здравствуйте!»
Шмыгнув к себе в комнату, она сообщает как величайшую новость:
— Девчонки! Игорь сейчас со мной поздоровался! Надо же!
Катя Повышева, ходившая вечером в клуб на танцы, приносит еще более удивительное известие: Игорь пригласил ее сегодня на вальс. Катю подвергают самому наиподробнейшему допросу — как и при каких обстоятельствах это произошло.
— Сначала он молчал, танцуем и танцуем, — рассказывает Катя. — Потом я набралась духу и спрашиваю: «Ну, как ты живешь?» Он говорит: «Ничего живу». Потом опять танцуем и молчим. Тогда я ему говорю: «Ну, теперь ты меня спрашивай, как я живу». Он засмеялся и спрашивает: «Ну, как ты живешь?» Я тоже засмеялась и говорю: «Ничего живу».
Вечером в этот же день вернулся Володя Кочкин. Он ездил на своем тракторе в Алейск на помощь застигнутым бураном шоферам. К самому общежитию Володя подтащил машину с углем. Разгружать ее высыпали все. А Володя сидел посреди кухни на табуретке. Лицо и руки у него были совершенно черные и блестели точно так же, как штаны и стеганка. Для него поставили топить снег. В печку наложили угля — больших блестящих комков; такого хорошего угля давно уже не было. Смотрели, как розовеет и начинает искриться плита.
