Тогда меня поразило не столько то, что говорил Володя о Владьке, который всегда умел найти выход из самого трудного положения. Поразило меня то, как рассказывал Кочкин о своем школьном товарище. Сцепив на коленях большие сильные руки, глядя перед собой и, видимо, вспоминая лицо Владьки, он сказал о нем так, как говорят о людях, которых очень уважают:
— Если бы мне на самое трудное дело идти, я пошел бы только с Владькой.
Очень запомнились мне эти слова. Может быть, Владька и есть тот парень, который сейчас так нужен нам, вожак, за которым пойдут хлопцы?
Я перебрал в памяти все, вспомнил тот день, когда он появился в совхозе вместе с Толиком Синельщиковым. Я попробовал было тогда подшутить над ними, сказал, что они опоздали. Тогда в серых глазах Владьки появилось злое, упрямое выражение.
А через неделю я столкнулся с ним во второй раз. Пришли из Алейска машины с запасными частями. Надо было немедленно разгрузить их. У конторы в ожидании попутного транспорта на первое отделение сидели Кочкин, Суртаев и Синельщиков. Я попросил их помочь. Кочкин повертел своей круглой стриженой головой, с хрустом откусил все, что можно было откусить от большого соленого огурца, который он грыз, а остаток швырнул приблизительно в мою сторону. Синельщиков молча, с откровенным любопытством посмотрел на меня, видимо интересуясь, как я прореагирую на это. А Владька буркнул:
— Мы из бани только. Неохота мазаться.
Я вспыхнул. Мои мальчишки — Игорь, или Женька, или кто-нибудь другой — никогда бы так не ответили. Молча я полез в кузов и оттуда бросил всем трем что-то очень для них обидное, вроде того, что напринимали мы в совхоз чистоплюев. Постучал ладонью по кабине шофера, чтобы ехал. И в тот момент, когда машина тронулась с места, Владька поднялся, догнал ее и одним рывком очутился в кузове. Я не обернулся, потому что у меня отлегло от сердца и потому что я знал, что улыбнусь ему, если встречусь с ним глазами.
Кочкин и Синельщиков подъехали к складу на следующей машине. Когда дело было сделано, присели покурить. О стычке, которая только что произошла между нами, не обмолвились ни словом. Говорили о делах на отделении. Только здесь я узнал, что Владьке трактора пока не досталось и что он работает водовозом. Запрягает с утра свою кобылу и целый день развозит воду по агрегатам. Рассказывал об этом он добродушно, но в зеленоватых глазах его проскальзывало что-то очень серьезное и даже грустное.
А поздней осенью, в один из ненастных тяжелых дней уборки, я снова встретился с Владькой, когда он уже работал на тракторе. Очень памятный был этот день. Вместе с директором вечером мы приехали на стан первого отделения. Владимир Макарович по старой армейской привычке прежде всего пошел на кухню.
— Здоровеньки булы! — доброжелательно провозгласил он, вваливаясь на кухню.
Девочки, возившиеся у плиты, ответили ему сухо, не оборачиваясь.
Директор сразу помрачнел, спросил, садясь у дверей:
— Что у вас тут приключилось, рассказывайте!!
Из-под насупленных густых бровей он внимательно рассматривал девочек: Галю Старцеву и Олю Потомкину, которых месяц тому назад он сам уговаривал пойти сюда кухарить.
Здесь как-то ничего не улучшилось с тех пор. Все черно, и девчонки какие-то жалкие, с заострившимися лицами.
Туго им пришлось на кухне. Управляющий потребовал было, чтобы они готовили ему отдельно, как это было при старой поварихе. Девочки категорически отказались: пусть ест, что рабочие едят. А потом и покаялись: с тех пор Шубин на кухню не показывается. Дров нет, уголь соляркой разжигают. За продуктами на центральную усадьбу съездить машины не допросишься. Хорошо, мальчишки свои, все понимают — то доску какую-нибудь привезут на растопку, то за продуктами свозят на тракторе.
Директор слушал все это, облокотившись на палку и глядя в пол. Поднялся, в дверях сказал:
— Ну, хорошо, хорошо! Ладно!
На току людей не было, стоял только трактор с тележкой. Тележку разгружал Владька Суртаев. Повернувшись спиной к ветру, он размеренно нагибался, черпая плицей зерно, и с силой выбрасывал его далеко за борт. В том, как он работал, не обращая внимания на ветер и срывавшийся снег, в размеренности и неторопливости его сильных движений было что-то очень красивое и мужественное.
Владимир Макарович окликнул его. Владька выпрямился; на его правильном смуглом лице, выбившихся из-под шапки волосах блестели капельки растаявшего снега.
— Один работаешь? — спросил Владимир Макарович, нагибаясь и щупая зерно.
— Один! — буркнул Владька и снова принялся за дело.
Почувствовав, что директор внимательно смотрит на него, Владька опять выпрямился.
— Вы научите управляющего с людьми по-человечески разговаривать. Тогда люди будут работать, — зло заговорил он. — Сегодня еще трое курсантов сбежали, скоро все разбегутся отсюда.
— А ты останешься? — помолчав, поинтересовался Владимир Макарович, внимательно разглядывая своими умными жесткими глазами этого симпатичного паренька.
Владька замолчал, сбитый с толку этим вопросом, а Владимир Макарович не отступал от него:
