— И почему вы нам сразу не сказали, ваше величество, да на черта нам эта республика? — воскликнул Фейзи-бей.
— Вот-вот, — вмешался Муса Юка, — был бы Зогу, а уж республика или монархия — нам все равно.
Обыкновенно мрачный, сейчас он был весел и доволен.
Один Абдуррахман Кроси опять не сказал ни слова. Он крепко обнял «сына» и, улыбаясь, снова уселся на свое место.
Гафур-бей тоже приложился к руке президента и обнял его, сияя улыбкой, а про себя подумал: высоко же взлетела эта матьянская ворона! Разбойник с гор, байрактар-неуч станет в один ряд с коронованными правителями Европы. Вот это да!
— А теперь за дело, — приказал президент.
— Нет, нет, ваше величество! — возразил Гафур-бей. — Перед тем, как начать, прикажите, чтобы принесли шампанского. За это надо поднять бокалы!
— Вот именно!
— Шампанского!
— Значит, вы мне не подчиняетесь, — сказал президент притворно-сердитым тоном. — Нехорошее начало для короля, вступающего на трон, — добавил он, встряхивая колокольчиком.
— Напротив, ваше величество, — сказал поднимаясь Нуредин-бей. — Короли выражают волю народа, и вы, ваше величество, правильно делаете, начиная с того, что выполняете пожелание своих подданных.
— Мы — народ, ваше величество, — заявил Фейзи-бей.
— Да, да, мы — народ, — повторил Джафер-бей.
— Vox populi, vox dei, — сказал Кочо Котта и тут же перевел: — Глас народа, глас божий.
После того как прозвенели бокалы с шампанским, которое, судя по всему, «его величество» приказал приготовить заранее — так быстро его принесли, — после того как снова и снова прозвучали поздравления и комплименты, которые у государственных мужей всегда были на кончике языка, они опять уселись вокруг большого стола, а президент, садясь во главе, произнес повелительным тоном:
— А сейчас, господа, давайте поговорим, какие меры необходимо принять. Два момента имеют особое значение: во-первых, вся процедура должна соответствовать конституционным нормам. Нельзя пренебрегать ни единым, даже самым незначительным и формальным, положением основного закона. Во-вторых, надо организовать дело так, чтобы предложение исходило от народа и было одобрено единогласно, понятно? Никаких случайностей. Особое внимание надо обратить на печать: не публиковать ни одной статьи без тщательнейшей проверки, не пропускать даже отдаленных намеков на то, что есть в Албании люди, не одобряющие провозглашения монархии. Затем надо будет решить все остальные вопросы: бюджет, пропаганда, необходимый церемониал и тому подобное.
Президент остановился, закуривая новую сигарету. Он много курил.
Воспользовавшись паузой, заговорил Гафур-бей. Ему не терпелось приняться за работу.
— Ясно, ваше превосходительство. Могу вас заверить, что все будет сделано exactement[15] по вашим указаниям. К печати будут приняты меры. А что касается зарубежной…
— Мы говорим только о нашей албанской печати, — перебил президент. — С иностранной печатью мы, конечно, ничего поделать не можем.
— А как быть, ваше превосходительство, с зарубежной албанской печатью, именно ее я имею в виду.
— Ее мы должны заставить замолчать, — добавил президент, поясняя свою мысль: — Из всех албанских газет какой-то вес имеет лишь «Диелы», издаваемая в Америке. Все остальные — чепуха, листки, которые никогда не попадают в руки серьезным политикам.
— Газету «Диелы» выпускает ваш противник, — заметил Джафер-бей. — Его последние статьи полны нападок на вас.
— И он должен замолчать, — сказал президент.
У Мусы-эфенди сверкнули глаза. Заметив, как он весь напрягся, президент успокоил его:
— Нет, в этом нет необходимости, Муса-эфенди.
— А что будем делать со вторым?
— С кем?
— С тем… бородатым…
— Ничего. Все знают, что он против меня, но серьезные политики не станут к нему прислушиваться.
— Он принялся стихи писать.
— Переводит Омара Хайяма.
— Пусть сочиняет, пусть переводит, — сказал президент, — он бессилен нам повредить. Поездка в Москву дискредитировала его в глазах общества, и мы смело можем обвинить его в большевизме.
— Верно, ваше превосходительство!
— По-моему, ваше превосходительство, — вмешался Нуредин-бей, — было бы хорошо сразу же после провозглашения монархии объявить амнистию всем политическим заключенным и эмигрантам. Это значительно поднимет наш престиж в глазах цивилизованного мира и покажет, что мы достаточно сильны, чтобы не бояться своих врагов.
— Все это так, — заметил Фейзи-бей, — но ведь они прибавят нам хлопот. Стоит им оказаться на свободе, как они тут же зашевелятся.
— Пусть лучше гниют в тюрьмах, — отрезал Муса Юка.
— А еще лучше бы — в земле, — выдавил из себя Абдуррахман Кроси, впервые открывая рот и показывая в ухмылке крупные нечищеные зубы. — Мертвецы не шевелятся.
— Я думаю все же, что мы больше выиграем, объявив амнистию, — настаивал Нуредин-бей.
— Я согласен с Нуредин-беем, — сказал Гафур-бей. — Они нам ничем не могут повредить.
— Да, — сказал Нуредин-бей. — Наши противники были опасны, когда представляли организованную силу. А отдельные амнистированные личности — это уже не организация. А раз так — нам нечего их бояться.
