— Я просил разрешения издавать газету. Я, как вы знаете, по профессии журналист, и сейчас, когда спаситель нации будет провозглашен королем, я думаю, нам понадобится новая газета, такая, что могла бы разносить по всей Албании голос правительства.
— Вы подали прошение?
— Так точно!
— Хорошо, Вехби-эфенди, мы рассмотрим этот вопрос. До свидания!
Как только Вехби-эфенди исчез за дверью, министр повернулся к господину Мусе Юке:
— Как вы думаете, Муса-эфенди, дать ему разрешение?
— Это уж вам решать, ваше превосходительство.
— Я думаю, можно дать, — сказал Гафур-бей. — Он неплохой журналист и готов нам преданно служить.
— Но честолюбец, — сказал Муса Юка.
— Мы все хотим больше, чем имеем, — заметил министр.
— А не зарывается ли он? Что-то слишком многого хочет?
— Да вряд ли он чего-нибудь добьется, мозгов не хватит, — сказал Гафур-бей.
— Уж не знаю. Может, и не хватит, а хочет он многого.
— Известное дело, Муса-эфенди. Чем меньше мозгов, тем больше мечтаний. Пожалуй, разрешим ему.
— Но он еще пособия просит.
— И это можно.
Лоб патера Филиппа покрылся испариной, но не духота июльского вечера была тому причиной.
— Как же так, eccellenza,[20] как могло королевское правительство допустить такое? Мы в полном отчаянии! Мы ко всему были готовы, но, что над нами будет поставлен властитель-мусульманин — этого никак не ожидали! Мы были уверены, что вы этого не допустите!
Он говорил на чистейшем итальянском, и eccellenza, седовласый господин сурового вида, слушал его стоя, с рюмкой коньяку в руке. В том углу ярко освещенного зала, где они находились, их никто не мог подслушать, и все же eccellenza был как будто встревожен восклицанием патера. Прежде чем ответить, он осмотрелся вокруг. Остальные приглашенные — штатские во фраках, офицеры в парадных, с аксельбантами и позументами, мундирах, при шпагах и регалиях, полуобнаженные дамы в длинных декольтированных платьях — прохаживались по залу или разговаривали, стоя группками, в салоне иностранной миссии, устроившей коктейль по случаю национального праздника.
— Успокойтесь, патер, — сказал он тихо, почти шепотом. — Изменять форму государственного правления — ваше внутреннее дело. Правительство его величества не может вмешиваться в ваши дела. Сам великий дуче нам…
Патер Филипп с сердцем перебил его:
— Нет, eccellenza. Вы должны что-нибудь предпринять!
Eccellenza пожал плечами.
— Католики Албании не могут согласиться, чтобы государем стал мусульманин, — сердито продолжал патер Филипп. — Мы тоже за монархию, но только с государем из славного Савойского дома. Поэтому мы с одобрением встретили известие о провозглашении монархии. А теперь, что же нам делать?
— Ничего, патер. Вы поступили бы разумно, поздравив в числе первых нового короля.
— Мы были уверены, что вы этого не допустите.
— Повторяю, нам нельзя вмешиваться…
Патер Филипп посмотрел ему прямо в глаза. Было ясно, что он не принял всерьез этого заявления, потому eccellenza тихо добавил по-латыни:
— Exceptio probat regulam.[21]
Но и это не успокоило патера.
Eccellenza отошел от небольшой группы гостей и жестом подозвал патера.
— Inter nos,[22] патер, — сказал он тихо, — я могу вам сказать одно: наш dux.[23] дальновиден и решителен. Совершенно не имеет значения, кто займет трон. Experto crede[24]
— Я вам верю, eccellenza, но это же просто немыслимо для нас. Мы должны что-то предпринять.
— И что же вы предпримете?
— Обратимся в Лигу Наций и потребуем автономии для католических районов Албании — Шкодранского и Мирдитского.
Eccellenza изобразил на лице удивление.
— Вы хотите отделиться от Албании? Разве ваши католики не такие же албанцы, как и все остальные?
— Да, но мы прежде всего католики.
— И к кому же вы присоединитесь?
— Вы меня не так поняли, eccellenza. Мы не собираемся отделяться от Албании, мы хотим автономии в границах Албании, с такими же правами, cum privilegio,[25] как у кантонов Швейцарии.
— Что же, это ваше дело, патер, — сказал eccellenza, снова пожимая плечами.
— А что бы вы посоветовали?
Eccellenza ответил по-латыни:
— Nitor in adversum. Facilis est descensus averni.[26]
Патер Филипп помрачнел, на минуту задумался, потом произнес уже более спокойным тоном:
— Вы для нас pater familiae, in loco parentis.[27] Как вы скажете, так мы и поступим.
— Как только будет провозглашена монархия, патер, мой вам совет: приветствуйте ее первыми. Монархия укрепит власть, преградит путь большевизму и беспорядкам в вашей стране. Этого же хочет и наш дуче. Она обеспечит вам, fidei diffensor,[28] еще больше привилегий. Вы по-прежнему останетесь imperium in imperio.[29]
Отчаяние охватило патера Филиппа. Вот и последняя надежда рухнула. Fratelli,[30] не только не собираются предотвратить беду, но даже советуют поспешить с поздравлениями к новому королю. Volens nolens[31] придется признать «неверного» государем.
— Извините, eccellenza, — сказал патер Филипп, смягчая тон. — Я не политик и не могу хладнокровно судить о таком деле. Я поэт и потому принимаю все так близко к сердцу.
