Было тихо. Было каменно-тихо в этом доме. И в душе Поплавского стояла такая же тишина. Потом он медленно перевел взгляд на Нортова, но майор стоял значительно дальше, почти возле стены, и он снова поглядел на Чаркесса.
— Прости, мама. Я не то хотела сказать… — И тут она воскликнула: — Мамочка, милая… Да что ж это с тобой?! Тебя там не подменили?!
— В штабе или дома?
— Прошу.
Это у нее вырвалось невольно. Она боялась, что он сейчас станет беззаботно уверять ее в обратном. И все получится плохо. Но он ответил ей с другого конца провода:
Она слушала Стешин голос, не очень понимая, что она говорит, потому что думала обо всем этом с тем же чувством, что и в молодости, в Москве, когда охрана не пустила к ней в дом подруг после зачетов… Только тогда она была моложе. А сейчас она умела держать себя в руках. И если тогда ей было обидно и она проревела совсем по-детски всю ночь, то сейчас лишь горький комок мешал ей дышать.
— У вас есть еще что-нибудь? Нет, нет, я знаю, конечно, есть. Но тут, в мастерской, у вас есть еще что-нибудь?
Она вошла в кухню, неся в себе свое полотно. И стала есть машинально, глядя поверх Витькиной макушки. Вдруг он перестал есть. И объявил, что он уходит.
— Прошу вас, в следующий раз соединяйте людей прямо со мной. Или скажите людям, когда мне можно позвонить. — И смягчил: — Хорошо?
Потом он поднимался в лифте на двадцать четвертый этаж. По пути в свой номер купил апельсинов, бутылку холоднющего, прямо из холодильника, «Бордо» и роскошных сигарет «БТ». Он улыбался, сияя зубами, и шагал, ощущая в себе упругую и ловкую силу.
Мария Сергеевна сделала безотчетное движение — вытереть этот пот, и рука ее с марлевым шариком уже готова была протянуться, но Меньшенин обернулся к операционной сестре, что стояла со своим инструментальным столиком справа от него. И Мария Сергеевна поняла, что она чуть не сделала это над открытой раной. У нее даже в груди похолодело, и она подняла смятенный взор на Меньшенина.
Через несколько мгновений после того как наступила полная тишина, Барышев услышал хриплый тяжелый голос:
— А вы были в нашей тайге… — начала было Наталья, помедлила и вдруг весело и звонко произнесла: — Ну, не называть же мне вас — дядя маршал или еще лучше — товарищ маршал!..
Он даже позавидовал Поплавскому, его близости к летчикам. Он вспомнил осенний аэродром на польской земле, где Илы, уходя на задание, буквально вырывали из земли ноги. Вспомнил слякоть, которая была везде, — на КП, в фольварке, в прозрачном без листвы сером и сыром лесу, в землянках, вспомнил свое тогдашнее состояние.
— Смотри… — Нелька положила альбом на табуретку.
Кулик был бледен и смотрел на присутствующих, прищурив свои огромные, всегда синие, а теперь обесцвеченные болью и тоской глаза. Но он умел смотреть как-то очень мужественно. Ольге было знакомо то пронзительное выражение глаз человека, который знает о смертельности своего заболевания и боится смерти. В такие глаза Ольга никогда не могла смотреть. С Куликом иначе.
Она следила за ним, видела его то со спины, то в профиль. Он старел — стал грузноватым, закустились на его большом грубом лице брови, жестче стали глаза… Только волосы, чуть поседев, не поредели и не потеряли блеска. И она любила его таким. Может быть, даже больше, чем тогда, в юности. Тогда это был угар — от весны, от победы, от собственной молодости (вообще-то она тогда считала себя уже старухой), а сейчас все она чувствовала спокойно, может быть, это было ощущение доверия — безграничного, переполнявшего ее до краев, не оставляющего сомнений, — того доверия, которое несет с собой какой-то удивительный душевный уют, — и ничто не страшно, потому что кажется, нет силы, чтобы поколебать это. А может быть, то, что она чувствовала и о чем думала сейчас, называлось чувством родного, где все близко и понятно. Она попыталась ответить себе, но не смогла и улыбнулась. И знала, что, хотя он и не смотрит сейчас на нее, увидит эту улыбку. И он спросил:
Меньшенин строго глянул на нее, помолчал, барабаня пальцами по стеклу на столе, и сказал:
— Я останусь здесь. И я буду работать, где работаю. Я буду работать всерьез.
