Волков, впервые оказавшись в этом северном краю, сразу, с первых шагов своих принял все это. И он отметил и острый, хотя и едва еще заметный холодок, который ощущался на ходу, когда в гигантскую воронку, образуемую горным хребтом, потянет воздух, и своеобразный запах, который не могли победить запахи аэродрома. Даже собственный голос показался ему чужим, здесь он словно терялся — такое над головой было бесконечное небо и такое бесконечное пространство ощущалось вокруг за чертой аэродрома и еще дальше — за горным хребтом… И люди здесь несли на лицах отпечаток высоких широт и зимнего солнца — загар был таким, точно с примесью йода. И глаза у пилотов и командиров светились как-то особенно — просторным голубоватым светом, и этот отблеск голубого несло на себе все — и скальные обнажения на заснеженной сопке, и поздняя зелень, и ветви стланика, и дома поселка в отдалении, и серебристые поверхности истребителей, высокой лесенкой стоящих у края аэродрома. Только молодые солдаты эскадрилий, наверное, еще не успели за время службы обрести этот необыкновенный отпечаток.
— Конечно, общий облик солдата мало изменился за эти годы. Общая цель армии, ее задачи, система взаимоотношений, даже это обращение «товарищ» определяет общий облик… Я хочу другого. Ты понимаешь меня, генерал?
— Все равно, Наташка, ничего ты не понимаешь. Ты какая-то совсем другая…
Меньшенин долго смотрел и слушал Колю. Слушал прямо голым ухом, прислонясь к худенькой, голубоватой, суженной мальчишеской груди, — работу легких и сердца. Его массивная с бритым могучим черепом голова закрывала мальчика. И были видны только огромные, мудрые глаза ребенка, он смотрел в потолок над собой так, точно прислушивался к тому, что происходит в его собственном существе, и видел, и понимал борьбу жизни и смерти в себе. Это было какое-то непостижимое слияние двух интеллектов — врача и больного. И Мария Сергеевна подумала, что не удивилась бы, если бы не оставалось уже надежды на хороший исход и Меньшенин сказал бы Коле: «Ну, вот, Коля, и все. Будь мужчиной. Мы сделали все, что могли». И она была убеждена, что Коля воспринял бы это так же, как воспринимает сейчас осмотр. И снова прежнее, знакомое напряжение возникло в ней, и она подумала, едва ли не вслух: «Господи, ну до чего я устала! Это же… Это же… Что-то сверхчеловеческое».
— Катька, — позвал отец.
Целые сутки потом Алексей Иванович приводил в порядок свои мысли. Посреди текущих дел думал и о том, как станет разговаривать со Штоковым. И, наконец, собрался…
Она ела рыбу, пахнущую дымком, горячую, с хрустящей корочкой и розоватым мясом, и поглядывала на него. Он тоже ел. И она подумала, что он очень красиво ест. Стеша хотела, чтобы мальчишки ее умели есть так же — неторопливо, скупо двигая челюстями, словно ожидая, когда поест женщина.
— Пообедаешь? — спросила она.
— Чаю!.. Да-да. Чаю. От кофе у меня уже лицо пухнет.
— Новый курс — сорок семь. Точка встречи на четыреста километров севернее…
— Видели, капитан? Тот самый…
Сержант насмешливо покосился на своего пассажира и повел «Волгу» так, что она стлалась над асфальтом. И весь путь до метро Барышев не думал ни о чем совершенно — голова была пуста и холодна.
Волков, помедлив, ответил:
Майор был встревожен, пил хмуро, и оба молчали. Потом Волков спросил:
— Всю жизнь я прожила в Москве. Она для меня — как живой человек, очень родной. Старые москвичи, куда бы ни уехали, не забывают ее. Я вот в Казахстане была два месяца, а вернулась — чуть не заплакала от радости.
— В студенчестве научился. Это нехитрое дело. Вы уже уходите?
— Это ты, Курашев? — словно не видел его недавно, сказал он и устало улыбнулся. Он помолчал, разглядывая офицера, и добавил: — Твои товарищи летят туда же почти, куда ходил ты. Пятьсот десятый и пятьсот двадцать второй.
…Вернулись они в сумерках.
— Я не видела этой картины… — проговорила она.
Голос Марии Сергеевны, когда она произносила имя женщины, содержал столько тепла и нежности, что имя это показалось Наталье огромным-огромным. Она даже невольно повторила его про себя: «Сте-ш-ша».
— Пойдем. Холодно все же нынче.
— Это «Китобои». Так называется.
— Я не ждала вас сегодня.
— Знаете, профессор, — сказала она. — Сначала я боялась вас. Потом уважала и восхищалась. А теперь… Теперь мне даже не хочется думать, что вам надо уезжать… С вас, с работы с вами, у меня началась какая-то совсем иная жизнь. Я и себя увидела со стороны, и своих ребят… Да и все вокруг. И мне почему-то совсем не стыдно говорить вам все это. Я поверила в свои руки, в то, что правильно выбрала себе путь в жизни… Вы даже не представляете себе, как трудно мне это было понять…
Когда Поплавский и Курашев проводили их к машине и вернулись, Поплавский подошел к столу, стоя, залпом выпил свой остывший чай. Он крепко поставил чашку на стол и вдруг, глядя мимо Курашева, сказал:
— Я вижу, — сказал он. — Все равно — иначе не было смысла…
Сам он косился в это время одним глазом на Стешу — подтянутую в мужниной куртке, в спортивных брюках в обтяжку, раскрасневшуюся от езды.
