— Нет, — энергично покачал головой маршал. — Ты не понимаешь меня. Я очень жалею, что у меня нет сына… У меня есть внук. Заканчивает ИМО, как они говорят. Вот как. Институт международных отношений называется…
Они вместе поднялись к нему в комнату. Она села в кресло, а он ходил, собирая то, что брал всегда.
Волков ничего не мог ей ответить.
— Я старше тебя, мы почти одногодки, но я старше. Лет на десять. Жила иначе, чем ты. Может, оттого и повзрослела. Я не знаю, как вы там живете, но такие вещи, как с тобой, не случаются просто так.
Приближалась трудная минута. За всеми этими хлопотами — разговорами, прогулкой, ужином, проводами Натальи — Мария Сергеевна несколько забылась. И клиника, все время звучащая в ней, словно отодвинулась куда-то. Она было начала обретать свое прежнее легкое состояние. И она в тайне от самой себя даже радовалась этому. Но вот теперь ей предстояло остаться с любимым человеком один на один после долгой, такой долгой разлуки. И она испугалась. А спрашивается — чего? Чего нужно бояться?.. Так мысленно Мария Сергеевна спрашивала себя и не знала, как ответить.
— Слушай меня. Я — «Стебель». Новый курс — сорок семь, высота — десять. Ты понял? Это далеко… Понимаешь?
— Поговорить нужно, безусловно…
Но той радости, которая волной захлестывала ее, когда возвращался Волков, у нее не было. Марию Сергеевну словно захватили врасплох — что-то еще не готово, что-то очень неясно. Она еще не знала слов, которые скажет мужу про Ольгу. И когда спускалась по лестнице чужого госпиталя, в котором она проработала пять дней, как пять лет, а потом медленно брела по крохотным, словно в кукольном городе, госпитальным аллеям, зябко стискивая у горла пальто рукой в замшевой перчатке, она поняла, почему в ее душе нет слов для него: изменилась. Она сама изменилась. А его, Волкова, не было все это время.
— Нет, мамочка, Барышева не переведешь…
— Сейчас иду, — почему-то торопливо отозвалась она.
— Нет, я не верю, — произнесла она, подумав. — Ладно. Пойдем. Ты же хотел к реке?
— Ну вот, мы приехали, — сказал Курашев.
— Нет, машины у меня нет, хотя я очень бы хотела ее иметь. Я спросила потому, что думала посоветовать вам, как добраться. Ведь вы же в гостинице живете?
На ужин, за которым они собрались, была рыба. Свежая кета. Но ни за ужином, ни после, когда пили кофе в маленькой гостиной, маршал не оттаял. Они вполголоса говорили с Волковым ни о чем. И всем троим было тягостно. Когда наступил вечер, появилась Наталья, — как была в колхозе, так и приехала, — с рюкзаком, в хорошеньких, но испачканных землей сапожках, в спортивных брюках и тяжелом свитере. Наталья явно была обижена тем, что за ней не послали машину. Обида так и горела в ее раскосых глазах. Но она кинулась на шею отцу:
— Это хорошо, капитан. Хорошо…
Поплавский сказал:
— Черт знает что вы говорите, — сказал Меньшенин.
— Батенька, что-то давно вас не видел. Такая, знаете ли, у вас работа, что не грех и взглянуть бы на вас.
— Ну как же ты играешь — ты ее даже в руки не берешь!
Скворцов — главный хирург госпиталя — стоял спиной к окну и курил.
— Ничего. Ничего. Просто вспомнилось что-то…
— Да, — сказал Меньшенин. — Я хотел увидеть вас. И посмотреть ваших больных.
Стеша замешкалась в прихожей, Курашев вошел первым и замер. Он не знал, что должен делать. А на душе у него сейчас было просторно и чисто. Точно он надышался снега. И он смотрел на полковника так, точно ждал этой встречи и рад был видеть этого человека.
— Скажите ему, что я поставил себя на его место, — сказал Меньшенин, нажимая на последние слова.
— Хочу, чтобы здесь… Здесь начался сын.
Они не обмолвились ни словом, пока шли, пока поднимались, пока она открывала квартиру, подходила к полотну.
— Нет, но… Ну, в общем ты здорово изменилась, Нелька, — тихо сказала она.
— Вот что, папаша, — вновь сказал первый. — Айда к нам. Чай там есть — погреемся.
Она сошла с мотоцикла. Сашок зашевелился:
— Алеша, — послышался из темной спальни голос жены. — Ты с ума сошел. Скоро ночь кончится.
— Дай, это сделаю я…
Рита уже накладывала в ванну белье.
— Вы так считаете?
По дороге домой — это подумалось ей сейчас — она не могла мысленно связать двух этих дорогих ей людей воедино. А теперь иначе, как вместе, их и не представляла. Светлана предчувствовала разговор, который должен произойти и которого у них так долго не было. Да пожалуй, не просто долго, а еще никогда.
— Да, скорей. А то мне расхочется жить.
— Не знаю, — не сразу, медленно отозвалась Стеша. — Я боюсь всего, что пахнет больницей…
— Не знаю… Не знаю я.
— Ну, давай, Анна, поезжай!.. Сейчас я приду. И Арефьев придет, и твой врач — Мария Сергеевна. Видишь, какое блестящее общество.
Следующее, что он увидел, было появление знакомого-знакомого лица перед его глазами.
— Ну и садился бы где-нибудь, черт его возьми!
Я все это говорю вам, потому что… Словом, мне жаль расставаться с вами…
