Вернулся он вместе с Поплавским. Лицо Курашева светилось. Сделалось заметным все, что оставалось в нем от детства. И Стеша, еще не зная ничего, с щемящей нежностью вдруг ясно увидела его таким, каким он был в мальчишках — чуть виноватый, растерянный, с длинными руками, которым он никак не мог найти места, голенастый, нескладный.
— Мы обязательно поговорим… Хорошо?
И еще секунду генерал помедлил у трапа. Он для чего-то оглядел аэродром, увидел далеко на краю поля серебристые хвосты машин, медленно, словно нехотя вращающуюся антенну локатора, старомодный и скорее по традиции болтающийся над СКП — стартово-командным пунктом — колпак и поднялся по трапу.
Мария Сергеевна не прерывала ее, а дождавшись, пока дочка выговорится, со снисходительной улыбкой сказала:
«Волга» шла и шла по вечерним незнакомым улицам города. Водитель молчал, на перекрестках нетерпеливо ожидал зеленого света. Резко брал с места и круто тормозил. Меньшенину была понятна его нервозность — от усталости. А он сейчас мучился от одиночества, ехал словно по фантастическому городу на иной планете, и никто из идущих по тротуарам, никто из пересекавших шоссе ничего не знал о нем, и он ничего не знал о них. Он вспомнил Марию Сергеевну, оставшуюся в клинике, и улыбнулся.
Он вернулся через некоторое время с сучьями для костра. Они вместе развели костер. Стеша поднялась, а он еще что-то делал у костра и вдруг сказал:
— Почему?
Курашева Поплавский так и не увидел.
Когда были где-то на полпути, вверху прошел истребитель. Не поднимая головы, догадалась: из третьей эскадрильи Як летает. А он ушел, унеся гул в сопки, потом за вулкан, вернулся. И снова Стеша догадалась: учебный полет. Так летчиков начинают вводить в строй. И теперь уже точно была уверена — ее Курашев сидит в передней кабине. Новенький только в третьей эскадрилье. Других нет.
Светка помнила и другое. Они шли по набережной Фонтанки. И она уронила туда мяч — большой, оранжевый, с голубыми полосами, в сетке. Мяч долго летел вниз, а потом упал на темную воду и поплыл.
А потом пришел Фотьев, с которым она ездила на этюды в деревню и от которого она тогда смертельно устала. Устала от его болтовни, от манерничанья, за которым ничего не стоит. Плечистый, громадный, с бородой, в какой-то сверхмодной рубахе и по-художнически мятых брюках, он ввалился не постучав.
— Задержитесь, прошу вас…
— Да вроде ничего особенного… — Ольга помедлила и вдруг сказала: — Знаешь, никак не могу привыкнуть. Ни к чему: ни к работе, ни к дому, ни к самой себе… В общем, ты можешь думать обо мне что хочешь, — я словно вчера народилась или с Луны упала и не могу привыкнуть жить — никак, понимаешь?
Ей сделалось грустно. Опадала оранжевая листва с тополей, особенно ярко горела в холодном сентябрьском солнце зеленая хвоя елей, высоким-высоким сделалось слабо-голубое небо — оно словно почужало. Оказывалось, что эти пять дней, похожие на годы, касались и ее с Волковым. Его не было пять лет.
«Я буду сегодня писать его руки», — подумала она.
Длинный и тонкий Нортов секунду помедлил у машины, обводя взглядом инженеров, наткнулся глазами на замполита и пошел своей обычной походочкой, покачивая в левой руке гермошлем.
— Ничего, — не в силах погасить лукавый огонек в глазах, сказала Светлана. — Сливки сегодня изумительные.
…И все-таки Мария Сергеевна ощутила облегчение. Не надо более ставить перед собой эти страшные вопросы — быть или не быть, не надо вглядываться в свою юность и молодость, и можно жить по-прежнему. Заняться дочерьми и мужем, привести в порядок мысли и душу. Такого напряжения она еще не испытывала, сколько ни припоминала — не могла вспомнить. В дни войны, когда было трудно и когда горько было терять близких, словно братья, ребят, в самой глубине души все оставалось в порядке, на месте — ничего в душе не нужно было изменять. И всегда, пусть даже после самого трудного дня, еще оставались какие-то физические и моральные силы — работать и мыслить.
— В холодильнике колбаса, а в синей банке еще есть масло. Кажется, есть, — сказала она. — Налей и мне чашку. Только делай крепче.
Потом, засыпая, Виктор сказал:
А может быть, неловкость, испытываемая Стешей, происходила оттого, что в этом городе у нее не было ни дела, ни друзей — ни одного знакомого лица. Смутно припомнился ей главный хирург госпиталя Скворцов, и то скорее не его лицо, а басок — аккуратный, маленький, рокочущий, словно у этого низенького полноватого человека перекатывался в горле камешек. И вдруг возникла перед ее мысленным взором женщина, Мария Сергеевна. Необъяснимое волнение ворохнулось в ее сердце, но она его подавила: зачем?
