Руки его помедлили над чемоданчиком. Он усмехнулся. Тогда он был полковником, Героем Советского Союза, и никто бы его не снял с летной работы. И потом — война кончилась…
…И летела она по своему городу на санитарной машине, в косынке и плащике поверх халата. Вез ее красавец и ухарь Петро Гостевский, косясь на нее, как молодой конь, раскосым черным глазом. Словно по делу особой срочности гнал кремовую новенькую «Волгу» с крестами. И остановился у зеленого забора детсадика — намертво, с маху.
Потом она даже заболела от таких дум. Не женщина томилась в ней, а дух человеческий — но и это она поняла сразу же. А теперь вот что-то большое подошло и встало рядом с ней и было уже адресовано не просто в пространство, а ей. Именно ей.
Путь от кабинета полковника Сорокина, откуда только что звонил Меньшенин сюда, в клинику, займет минут десять, не больше.
После долгой паузы, которая не мучила их обоих, он внезапно сказал:
Но горечь появилась и уже не уходила. «Будь Ольга немного повнимательней, — подумала она снова, — она бы пришла обедать и увидела бы отца… Ну конечно же. Все это значительно сложнее…»
— Вот, полюбуйся. Здесь речь идет о боях на Красной Пресне, — сказала она, протягивая через плечо две полосы гранок. — Уже вторая корректура. Полюбуйся, я там отчеркнула…
— Для твоей болячки — самый.
— Ты когда-либо влепишь мне в лоб шлагбаум, голубчик, — притворно сердито проворчал Волков.
Она сказала:
Потом была встреча с матерью и сестрами. Младшая, Танька, выросла до того, что, увидев ее, Курашев рассмеялся. Она сначала расстроилась и покраснела — голенастая, ногастая девка обещала быть красивой — это было видно и по разрезу глаз, и разлету темных, но не черных бровей, и по тому, как трепетали тонкие крылатые ноздри.
— Ты совсем здесь ни при чем. Ну, почти ни при чем, — поправилась она. — Ты вспомни себя, папа, вспомни маму, когда ты ее встретил. Ты встретил ее на войне… Ты сам был на войне. Ты и мама — вы все сделали сами. А я? Ну хорошо — Наташка — она нашла себя. Она еще ничего не умеет, ничего не сделала, но она нашла себя. Вот хотя бы среди вас, в вашей жизни… Ты хочешь, чтобы я всю жизнь была твоей дочкой и дочкой своей мамы? И все… Знаешь, папка, я не смогла бы там, среди вас, — таких умных, красивых, занятых настоящим делом. И не смогла бы найти себе места — так бы и думала вечно: «Ах, какая неполноценная я». Или бы пошла… по рукам. Близко это уже было. Понимаешь, отец, нужно было, чтобы все — всерьез. От жилья до хлеба… И ты не сокрушайся, вам не будет стыдно за меня. Вот увидишь. И маме передай. Я ведь очень люблю вас. Обоих. Может быть, даже поэтому я так и сделала…
Ольга подошла к ней, чувствуя, как кровь отливает от лица.
Это маленькое событие и придало ей ту оживленность, скорее похожую на взвинченность, с которой ока вела себя перед взрослыми. И догадывалась — никто не понимает, в чем дело. Это было хорошо, давало ей какую-то свободу. И она тянула всех, тянула туда, в тайгу, которая здесь вовсе не была тайгой, а скорее напоминала своеобразный парк — здесь были кедры кое-где, и тополя, и даже пихта. Высокие могучие деревья стояли просторно: ствол от ствола далеко, подлесок чуть лишь народился, старая листва и сучья убраны невидимой рукой, точно в «Аленьком цветочке». Но все же то, что окружало этот особнячок — двухэтажный — в каком-то старо-немецком стиле с готическими остроконечными крышами и башенками, крашенными темно-красным, стрельчатыми стенами с частыми, узкими и высокими окнами без рам, в сплошное стекло — несло на себе отпечаток здешних мест. Где-то, может быть, в километре, за асфальтовой трассой и за парниками совхоза, начиналась подлинная тайга. Та же самая, что и на даче, но суровая, заросшая, без тропинок и аллей…
— Не знаю, что вам сказать, доктор. Я люблю клинику…
Она резко повернулась к нему и спросила звенящим от негодования и волнения голосом:
— Иванович… — подсказал машинально генерал.
— Помню.
На этот раз Барышев не гонял по Москве. Прямо от того места, где его оставила Светлана, он пошел пешком. И решил не спрашивать дороги, не садиться ни на какой транспорт, а просто идти, сколько бы ни пришлось. Он заходил в ярко освещенные магазины, сидел в кафе, у которого не было фасадной стены, выпил чашку крепкого кофе (у нас сегодня бразильский) — и снова шагал и шагал, не чувствуя усталости. Иногда он ловил на себе женские взгляды, это и нравилось ему, и не беспокоило его души. Он поймал себя на том, что все время — даже если разобрать это время по секундам — помнит Светлану. Что-то в ней напоминало ему ту давнюю-давнюю широкоглазую девочку, которая осталась «на левом берегу». Но только она будто повзрослела. Да и сам он повзрослел, из тщеславного, гибкого юноши он превратился в рослого капитана авиации, но главное — он стал мужчиной, на зуб попробовавшим материал, из которого сделана жизнь, и узнавшим, чего он хочет.
— Замуж выхожу я, мам…
