Пожалуй, единственным на свете человеком, который ничего не знал об Ольгиных делах, кто не задавал ей вопросов, была Ирочка, Людкина дочь. Людмила уставала: работала, училась, стирала дочке белье, готовила ей обед, мечтала купить транзисторный магнитофон, которые только что появились в продаже, потому что до самозабвения любила музыку, любила своего хирурга, который был где-то далеко, и в реальное существование которого Ольга не верила; была суровой, деловой и в то же время суматошной и мягкой. И все это уживалось в одном человеке. И все же она, Людмила, была чрезвычайно цельной натурой, и такою она виделась Ольге, и такую ее Ольга, — она уже сознавала это, — полюбила. Иногда они весь день проводили вместе на работе в клинике, утром вместе ехали туда через весь город в переполненном трамвае, вечером также возвращались вместе, и тоже в переполненном трамвае, и тоже через весь город. И потом весь вечер были вместе. И когда наконец Ольга добиралась до своей постели — ног она под собой не чуяла и засыпала беспробудным, похожим на глубокий обморок сном без сновидений, без мыслей. Но трижды в неделю Людмила уходила на лекции с тем, чтобы вернуться к полуночи последним трамваем. Иногда ей нужно было в библиотеку. И тогда Ольга оставалась с Ирочкой.
— Нет, вы не должны так уехать. Все, что вы говорили мне, надо сказать им, таким, как Климников. Они должны знать. А потом мы вас проводим. Мы ведь никогда здесь еще не говорили так. А надо, надо же!
Что это было? Мария Сергеевна так и не сумела ответить себе ни сейчас, ни потом, когда спустя много времени вспоминала эти свои слезы.
Зимин вместо рассказа об этом — не понял бы, как ему казалось, Алексей Иванович — подошел к своему холсту.
Всю ночь Волков не спал. Его шофер достал где-то несколько бутылок французского коньяка, но одному пить не хотелось. В полночь к нему пришел Герой Советского Союза — майор в гимнастерке без ремня и в тапочках на босу ногу.
— Да ничего мы не думали! Что мы думали! — И вдруг все засмеялись.
И, когда она была с ним в постели, ока сказала тихо-тихо, одним дыханием:
— Ну, а к нему ты не поедешь?
Резким движением он распахнул свою куртку, оглядел присутствующих.
Промелькнули где-то по самому краю сознания и легко коснулись сердца воспоминания о сиреневом московском рассвете, и гибкая, усталая, но нежная женщина еще раз впорхнула в машину, внеся с собой запахи улицы — дождя и ветра, — так всегда пахли летние улицы Москвы перед рассветом, — и она внесла и свой запах, щемящий, неповторимый, пробивавшийся сквозь все, словно тепло сквозь холодную кожу, когда приблизишь свое лицо к чужому, недосягаемому и близкому лицу; и снова глянули ему в душу скорбные и восхищенные в одно и то же время глаза, но все это было точно чуть размытым расстоянием и временем — сожаления не было. Это осталось в той, прошлой жизни.
Он шагал, не оглядываясь, через двор, как всегда.
— Ты чудо! — воскликнула Нелька. — Ты настоящее чудо. А я напишу этюд этого дома.
Аннушка чуть повела плечиком.
— Вот и ответ, — криво усмехнулся Климников. — Но сколько, сколько времени я смогу работать?! И, слушайте, идите вы к черту с вашими секретами.
Теперь Барышев согласился:
Когда их — Курашева со Стешей и Поплавского — устроили в гостинице, когда Стеша обжилась в номере с двумя полированными кроватями и зеркалом с низу до потолка, с ковриками на полу и пейзажами на стенках, с ванной и туалетом, от чего она сначала восхищенно оробела, а потом погрустила; когда им сказали, что сегодня они свободны и могут заниматься своими делами, посмотреть город, походить по магазинам, они вышли в город.
«Ну, — усмехнулся Волков, — Артемьев будет доволен».
В какой-то большой комнате, скорее всего в зале, это было еще неясно, на поставленных один к одному стульях сидело несколько человек. Руки их лежали на коленях одинаково, но разные были эти руки. И одежда на них была непривычно парадной. В центре мужчина в черном пиджаке, в белой рубашке с галстуком — широким и туго затянутым, справа от него — женщина, тоже в костюме и в белой блузке с украинской вышивкой по воротнику. Слева молодой стриженый худой парень с длинной шеей. За их спинами еще двое, одни контуры, Все они смотрели напряженно, словно позировали перед фотоаппаратом — таким громадным, с чехлом. Так и хотелось оглянуться назад — где-то сзади их должен был фотографировать суетливый и обстоятельный сельский фотограф.
Внизу у самого края индикатора высветило микроскопическую точку цели. На КП все заговорили, задвигались, размеренно зазвучали голоса офицеров и солдат, выговаривающих цифры целеуказания.
Чаркесс помедлил, глядя рыжими глазами мимо Поплавского, точно припомнил в это мгновение, как летел, и ответил:
Еще тише, чем говорила до этого, она сказала:
— Так.
По данным станций можно было судить, что цель идет с подобной скоростью. Машина шла с юга, пересекая океан, И если мысленно продолжить линию ее полета, то эта линия пройдет точно над ним, Поплавский, может быть, как раз над КП, где он сейчас находился.
