Ольга присела на корточки перед девочкой, повернула ее к себе за крохотные плечики и пристально посмотрела в ее мудрые большие глаза.
Поля не отвечала. А тут появился Володя. Генерал вышел, крепко натягивая тяжелую парадную фуражку.
— Хочешь — пойдем, и ты сама увидишь.
Летчики в машине были сумрачны и молчаливы.
Когда немца увели, командующий сказал:
Обедали девчата после всех, в раздатке, где стояли холодильники, посудная мойка, два стола — один для резки хлеба, другой для кастрюль, — и где была газовая плита. Со стола убирались кастрюли и ведра. Ставился на газ чайник, а девчата складывали в кучу все, что приносили из дома. Но, как ни странно, всегда получалось так, что ничего не было у одной лишь Ольги. Людка, старшая сестра из реанимационной, студентка пятого курса, большая, с грубоватыми мужскими чертами лица и голубыми громадными, словно чужими глазами, однажды сказала Ольге, видя, что та не ест со всеми:
И она ничего не ответила мужу. А он и не спросил сейчас больше ничего. Только за столом уже на секунду он глянул на нее умными, умеющими быть даже самое короткое мгновение внимательными глазами. Это умение на мгновенье сосредоточивать все внимание на одном она знала лишь за летчиками.
На рассвете, когда уже можно было различить в этом своеобразном, неповторимом парке — кусочке тайги — отдельные стволы, когда осторожно, словно пробуя спросонья голоса, заговорили птицы, он, накинув на плечи тужурку с орденами, в которой встречал маршала, спустился вниз к дежурному офицеру, позвонил в штаб и попросил связать его со штабом Поплавского.
Он видел комнату. Видел застекленную дверь в кухню, где горел свет. И запоминал, запоминал все мгновенно и навсегда: и чистую, какую-то очень обжитую суматоху вещей — разбросанные там и сям по вымытому полу игрушки, разнобойную стайку туфель, и девичьих, и детских, что паслись у ножек стола, словно корабли в океане, когда их видишь с большой высоты (даже пол здесь был необычного — зеленого цвета); и несколько гравюр по стенам, и крохотный приемничек в углу на ножках, там, где должен был бы стоять телевизор, и полужесткий диванчик с разложенными на нем платьями. На все это у Волкова хватило мгновенья. Он задохнулся и стоял, не замечая того, что его сильные руки смяли чужую фуражку, что он стискивает зубы так, что ломит в висках. Он слышал шуршание. И Людка сказала совсем тихо и просто:
— Тогда я должна заехать домой. Надо предупредить Полю, что мы уехали, переодеться.
— Игнат Михайлович, — колеблясь и все-таки боясь, что Меньшенин скажет что-то такое, к чему она не готова и что сделает для нее еще более трудными обстоятельства, в которых она сейчас находилась, и одновременно, инстинктивно защищаясь от еще большей нагрузки на душу свою, торопливо сказала она: — Может быть, неудобно сейчас. Вас ждут… И, наверное…
Валеев сел в машину и уехал, предложив предварительно развезти по домам всех, кто того пожелает. Но Зимин, а потом Жоглов отказались. Они вдвоем вышли на улицу и пошли по асфальту.
— С кем?
— Да, — сказал он, — на реальную цель.
И несмотря на то, что в его голосе звучали сарказм и горечь, Ольга повторила отчетливо с той же интонацией:
— Меня, — Минин нажал на это слово, — твоя работа устраивает. А тебя?
Ольга нагнулась и взяла с пола между ножек кресла лист ватмана. Набросок был размашистый, мужской: скуластый, с плотно сжатым ртом и чуть сведенными к переносице бровями, одержимый какой-то парень лет семнадцати-восемнадцати.
Скворцов, как показалось Меньшенину, помог ему решить: да, оперировать нельзя. И ему стало легче. И легко было целый день.
Самолет подруливал к аэровокзалу, и все, теперь уже объединившись в одну группу, двинулись к трапу.
После службы в пустыне он имел все основания просить назначения в приличное и по климату и по благоустройству место. Трое из тех, кто летал над этими чертовыми песками, теперь служат чуть ли не в центре, в образцовой части. Там проходят войсковые испытания новые марки машин. Пилотов оттуда потом берут на самые сложные участки и на командные должности, Барышев не хотел этого. Он представлял себе, как удивятся в штабе, когда он из одного пекла кинется в другое — из огня в лед.
— Поедем к маме. К моей маме. Ты ведь у нее не бывала последние несколько лет. Поедем.
— Я думала, что вы не придете. — В ее голосе слышались слезы.
Наспех заколов светлые короткие волосы, она хотела надеть сначала спортивный костюм. Но потом передумала, накинула халатик и вышла.
— Вас понял, — ответил Чаркесс.
Светлана осталась с матерью. Поставив локти на стол и подперев пылающие щеки ладонями, она смотрела на мать, почти не отрывая глаз. Мать спросила:
А у нее за плечами уже был Меньшенин, и его руки в операционном поле, она уже испытала на себе ту гордую тяжесть, когда мужчина в трудной работе со всей серьезностью опирается на дружеское плечо. Эти пять дней. И всерьез она впервые поняла первого в своей жизни человека — Ольгу, и впервые в жизни позавидовала чужой стати — стати Курашевой. И говорить сейчас или даже в ближайшее время Волкову об Ольге, видимо, не следовало.
