Потом он часто вспоминал, как он шел домой. Свободный от всяческих обязанностей и обязательств, словно он уже отслужил свое и у него сохранилось достаточно сил, чтобы чувствовать себя молодым. Он шел вдоль аэродрома, мимо спящих домиков техсостава, за огородами, потом мимо гостиницы, где жил сейчас генерал Волков. Он шел и представлял себе лицо жены и мальчишек и хотел прийти как можно скорее. И если он не бежал, то лишь оттого, что не догадался.
Она нарочно не назвала его отцом, нарочно говорила таким тоном.
— Нет.
— Ты знаешь, кто я такой? О, брат, тебе учиться и учиться и не достать меня. Тебе просто повезло. Лауреат, и доктор, и профессор, и прочая, и прочая. Учиться они у меня будут… Давай поезжай. Сестра, в операционную!..
Поплавский хмуро сказал:
Первая мастерская настоящего художника, в которой побывала Нелька, была мастерская Штокова. Она тогда собиралась писать дипломную работу. Осматривалась, с трепетом ходила по зданию Художественного фонда — замысла еще не было. И все казалось ей темой: случай на улице, группа парней, готовящихся к разминке на стадионе. Ярко-красные тренировочные костюмы и смуглое тело, шоссе с машинами, со светофором, с пестрой, яркой толпой. Она видела город, в котором провела свою юность, словно надолго уезжала и воспринимала его, город, из детства.
— Нет, Стеша. Я тебя понимаю. Я всю войну пробыла в авиационном госпитале. Это совсем не то… Я сама не знаю, но я очень хочу тебе показать свою клинику. Понимаешь, Стеша, вот это.
Ольгу разбудила Поля. На дворе начиналось утро, и солнце лишь едва-едва коснулось самых высоких зданий. Все остальное было голубым и синим.
Мария Сергеевна припомнила, как однажды, после занятий в морге она с подругами поехала домой обедать. А часовой не пустил их. И все лопнуло. Она проревела всю ночь. Волков грузно ходил по спальне, уходил к себе, возвращался, уговаривал ее. И ему было и смешно, и жалко ее, и любил он ее тогда какой-то веселой любовью. И он говорил:
— Войди, войди, не бойся.
Когда они взлетели и в резком, курашевском, наборе высоты ушли к океану, на землю наконец выпал снег…
Но вдруг появилась в душе Стеши какая-то неясная неловкость. Словно стало неудобно сидеть в кабине мчащейся по спящему городу модной машины, но Стеша даже и не шелохнулась за все это время. А неловкость не исчезала. И неожиданно Стеша поняла — это в ней тревога. Нехорошая, сосущая, своя. Она не походила на ту тревогу, с которой Стеша ждала мужа. Ожидая его на бетонном дне бесконечного, немереного неба, сознавая все свое бессилие и перед этим небом, и перед океаном, над которым он летел, и перед всем этим немыслимым пространством, она испытывала совсем иную тревогу. Она знала, что и над бетоном и на земле вместе с нею его ждут люди, ждет полковник Поплавский. Тогда, у полосы, стоя в траве, она чувствовала на себе взгляд цепких, ничего не упускающих глаз Поплавского. Он словно брал на себя половину ее тревоги и даже ответственности. Его присутствие где-то сзади на КП давало ей расточительную возможность испытывать бессилие перед долгом и делом, которые делал ее Курашев.
Волков обернул к ней лицо. Она смотрела себе на руки, не поднимая головы. И его опять резануло сходство ее с Марией.
«Он сам замечает и не может избежать того, что превращает найденные и увиденные им самим личности, сильные, неповторимые, в представителей, что ли, в категории…»
А потом вдруг случилось что-то странное — проклюнулся какой-то шорох, и он понял — ночная птица прошла недалеко где-то над вершинами. Потом уже подальше прозвучал ее негромкий, осторожный голос, прозвучал еще, удаляясь. Потом вместе с запахом воды от реки пришел тихий плеск. Волкову подумалось, что этот плеск доносился сюда всегда и просто он не слышал его. Потом отчетливо, непрерывно зашуршала, запоскрипывала, задышала, словно в ней только что народилась жизнь, тайга. И больше не было тишины, и не было отдельно Волкова — грузного генерала на подоконнике второго этажа, — и мира по ту сторону окна. И думать Волков мог теперь как-то неповторимо, необъяснимо широко, просторно, ему казалось, что сейчас, именно сейчас он проникает в суть вещей, в суть отношений его с людьми — и теми, которые остались на полуострове, и теми, которые здесь — с маршалом, наверное, заснувшим уже, с Марией, желанной, горькой и вдруг так неожиданно недоступной, с Наташкой, которая сейчас подъезжает к дому, а скорее всего уже тоже спит, и с Ольгой… Когда он подумал об Ольге, он мысленно произнес ее имя, и больным отдалось в душе, на секунду опять отделив его от ночи, но боль прошла и вновь вернулась внутренняя свобода думать.
— Здравствуйте, профессор, — с теплым укором ответила она. — Действительно, я сегодня дежурю. Достался вот ботталов проток. Девочка из отдаленного леспромхоза, случай запущенный…
— Вот он тебе сейчас расскажет, — кивнул небрежно головой командующий в сторону пленного. — Он расскажет тебе. Он оттуда. Это ведь он твоего подсек.
