В доме было тихо, только сквозь открытое окно веяло осенним, едва ощутимым холодком и запахом опавшей листвы. Волков все крепче и все властней обнимал жену. И в ней помимо воли ее и помимо сознания ожило притаенное, припрятанное желание. Но она не подняла рук, а все так и стояла, безвольно опустив их, покорная и чужая. И думала в отчаянии: «Ну неужели он ничего не видит, неужели он ничего не понимает».
«Валькирия» подходила к зоне. И что-то необычное появилось в поведении людей, их голоса стали резче, напряженнее. Все поняли, с какой серьезной машиной они имеют дело. Словно волнение и тревога Поплавского передались им.
Потом, помолчав, он добавил:
Они опять помолчали. И снова Кулик сказал:
Она чувствовала, что и Волков волнуется и рад встрече с ней, но когда, дыша ей в самую шею, он спросил: «А что же дочки наши?» — Мария Сергеевна поняла, что не тревога за них, не желание действительно знать, как они были без него, руководит им, а совсем иное: просто для полноты ощущения себя дома ему не хватает сейчас Наташки и Ольги. И вдруг то, как он шел сейчас рядом, по-хозяйски держа руку на ее плече, как бархатно звучал его баритон, натолкнуло ее на мысль, что ее Волков тщеславен самым элементарным образом. Она еще подумала, что так было всегда, сколько она помнит себя рядом с ним, начиная с самого первого мгновения, когда встретила его, полковника, уверенного в себе, сильного и красивого. Тогда в первое мгновение он заинтересовал ее, но что-то оставалось от этой встречи холодное в душе, чужое. К ней и прежде набивались летчики — и женатые, и совсем молодые ребятишки — ее ровесники, пилоты из штурмовой дивизии, но делали они это как-то иначе — проще, что ли, ни один из них не рассчитывал на свое особое, пришедшее сверху, право на нее. А у Волкова — это было, было! Она тогда еще по дороге в часть, сидя рядом с водителем в открытом «джипе», подумала об этом, а ночью он ее отыскал, поднял, разбудил весь госпиталь. И это было все. Никогда она не думала о нем так вот до сегодняшней встречи.
Он много передумал, смеясь, спрашивая и отвечая, пошучивая, а Меньшенина и Марии Сергеевны все не было, и это становилось ему неудобным. Арефьев с беспокойством глянул на Прутко. Тот понял и вышел. Вернулся Прутко через несколько мгновений: Меньшенин и Мария Сергеевна возвращались.
Приближаясь к дочери, Мария Сергеевна вдруг остановилась, сердце ее сжалось мучительно больно, даже ноги ослабли: прислонясь щекой к косяку окна, Ольга плакала.
— Я тебе не мешаю? — спросила немного погодя Ольга.
Когда Мария Сергеевна узнала о Курашеве, а она узнала почти тотчас, кто-то сказал об этом в ординаторской, еще не было ей известно, что этот летчик оттуда, куда улетел ее муж. Узнав об этом, она сразу поняла, какое острое отношение это имеет к ней. Не договорив фразы, она молча двинулась к двери, спокойно дошла до лестницы и вдруг ринулась сломя голову вниз, снимая на ходу халат и роняя его. Половину дороги до военного госпиталя она мчалась, забыв, что у нее на голове еще осталась врачебная шапочка, и сняла ее уже в проходной.
— Пойдемте, пойдемте, — почти умоляюще говорила она, беря Курашеву за руку.
Стеша не осталась у Марии Сергеевны до утра. Да это и не нужно было им обеим. Настолько была полна Стешина душа всем этим, что она не могла больше. Прямо из клиники — тихой и тревожной в одно и то же время, после того как Мария Сергеевна провела Стешу по полутемным коридорам, по гулким и тихим лестницам, после того как постояла в операционной, где работал кварц, заливая все пронзительным зеленоватым светом, она поехала домой, как мысленно назвала гостиницу, где ждал ее Курашев. И везла ее тоже санитарная машина.
Видимо, о ней говорили. Прежде Кулик не знал, что она генеральская дочь.
Сам того не зная, Жоглов больно задел Арефьева, и он не стал поддерживать разговора. Он мысленно вернулся к своим размышлениям. Да, он по-прежнему блестящий оператор. Даже больше — почти колдун. Взять хотя бы позавчерашнюю операцию. Семнадцатилетняя девочка с крупным абсцессом в нижней доле левого легкого. Полтора месяца Арефьев даже не намекал Минину, что знает истинное положение — желудочно-легочный свищ через диафрагму, сросшуюся с желудком и легким в месте абсцесса. Рентген убедил его в правильности выводов. За два дня до операции, на планерке, он сказал об этом. Минин насупился и не проронил ни слова. Но Арефьев не заметил тогда, как переглянулись хирурги, как Прутко насмешливо покачал головой, поймав взгляд Минина. И он не знал и не мог знать, что Минин тоже и давно считал так же, что и между собой они говорили об этом не раз. И самое главное — молчали лишь оттого, что не хотели ставить его в смешное положение. Молчали и мучились.
Он говорил это для Жоглова. Алексей Иванович кивнул головой. Арефьев говорил разъясняюще и по-профессорски ворчливо.
Пока тот ходил, она стояла перед ними молча, нервно постукивая носком туфельки.
— Правильно. Это ты, старик, правильно…
— Сергуньку-то оставь тут. Воздух здесь… Молоко и прочее.
